Избранное - Бела Иллеш

В субботние дни по вечерам за корчмой следили обычно даже два жандарма, а сейчас поблизости не было ни одного. Делай что хочешь!

— Слово за венграми!

Вино, как известно, придает человеку смелость. Но если его пьет человек, который и без вина смел, то оно лишает его разума. Так случилось и с сойвинскими венграми. Когда около полуночи венгерские рабочие напали на словаков, они сделали это безрассудно. Двое из них выломали дверь, другие разбили окна, и пошло.

— Бей мерзавцев! — кричали венгры.

Кричали они громко, но недолго. Словаки либо ждали их и не ложились спать, либо сон у них был очень чуткий — они все вмиг вскочили на ноги. Они не кричали; молча дрались палками, шестами, рукоятками топоров, стульями.

Бой продолжался недолго.

Венгры потерпели полное поражение.

За ночь доктор Севелла перевязал двадцать два раненых — восемнадцать венгров и четырех словаков.

Утром, когда плотник пытался найти на поле боя хоть один целый стол или стул, пришли жандармы. Начальник уезда велел арестовать двенадцать словаков.

Дирекция завода запротестовала.

— Это лучшие наши рабочие! Невинные люди! На них напали, они защищались — в этом вся их вина.

Начальник уезда согласился с доводами дирекции завода. Он выпустил словаков, а вместо них велел арестовать четырнадцать русинских рабочих.

Тогда запротестовали венгерские рабочие.

— Арестуют невинных людей! Русины не принимали никакого участия в драке. Если словаки не виноваты, то русины подавно! Пока их не выпустят, работать не будем!

Во вторник утром на постройке все венгерские, русинские и еврейские рабочие бросили работу. К обеду остановилась и поленская лесопилка.

После полудня забастовка охватила и Харшфалву.

Но словацкие рабочие продолжали работать. Стройку и барак словаков окружили жандармы.

Сойвинские рабочие обещали показать «свиньям-словакам», где раки зимуют.

Чтобы утешить словаков, к ним во время обеденного перерыва обратился с речью какой-то господин, инженер чешского происхождения, некий Седлячек, на словацком, по его мнению, языке.

— Вы не подлые негодяи, социалисты, — декламировал Седлячек, — вы верные сыны венгерской родины, верноподданные его величества нашего великого короля.

Словаки не совсем поняли Седлячека, но все же им стало ясно, что в Сойве происходит забастовка. После обеденного перерыва из семидесяти девяти словаков продолжали работать только двадцать три, а в течение второй половины дня и они присоединились к забастовке.

В среду начальник уезда выпустил всех четырнадцать русин. Но забастовка не кончилась. Рабочие требовали восстановления старых ставок. К бастующим присоединилась и волоцкая лесопилка, находившаяся на расстоянии часа ходьбы от Сойвы.

В четверг дирекция завода восстановила старые ставки для венгерских, русинских и еврейских рабочих. Забастовка продолжалась. Венгерские, русинские и еврейские рабочие требовали повышения ставок и для словаков. Громче всего кричали венгры с завязанными головами, те самые, которые всего несколько дней тому назад готовы были перебить всех словаков.

В ночь с четверга на пятницу у директора завода родилась великолепная идея. Он распорядился официально объявить, будто забастовка организована антисемитами против еврея — директора завода.

Теперь на первый план выступили еврейские рабочие. В пятницу громче всех шумели уже не венгры с забинтованными головами, а одетые в долгополые кафтаны еврейские рабочие, осыпавшие дирекцию завода самыми ужасающими проклятиями древних еврейских пророков.

— Разукрашенная вавилонская блудница, твои дни сочтены — час возмездия близок! — гремело вокруг крытого черепицей, построенного в швейцарском стиле особняка директора.

В субботу дирекция сдалась. Словаки стали получать те же ставки, что и остальные.

После подписания соглашения председатель еврейского Культурного общества Фельдман произнес речь перед всеми сойвинскими рабочими.

— Если кто-либо осмелится сказать впредь, что словак не человек, — это значит, что он подлая немецкая собака! — закончил свою речь Фельдман.

— А что каша — не еда, можно сказать? — спросила какая-то старушка.

— Необходимо что-нибудь предпринять, — сказал в субботу утром директор завода.

— Что-нибудь мы сделаем, — ответил начальник уезда Вашархейи.

— Всю эту пакость заварил нам еврейский клуб… Этот Фельдман…

— Знаю.

Кальман Асталош

Хромой печатник Кальман Асталош, родственник дяди Фэчке, деливший с ним комнату, впервые попал в тюрьму «за оскорбление и клевету». Когда бургомистр Гати утвердил вдове городского ламповщика, оставшейся с четырьмя детьми, ежемесячную пенсию в пятьдесят крейцеров, Асталош в присутствии свидетелей назвал главу города Берегсаса «мерзкой свиньей» и «бессовестным вором». За это тяжелое оскорбление Асталош вряд ли получил бы больше двух месяцев тюрьмы, если бы вел себя на суде умно. Но хромой печатник — в то время он был разносчиком газет — держал себя неразумно. Он пожелал убедить суд в правильности своих утверждений.

— В чем хотите вы нас убедить? — закричал судья Штампф, старавшийся криком скрыть свою растерянность.

— Я хочу доказать, что хозяева нашего города не крадут только то, что ничего не стоит.

— Это не только оскорбление, но и клевета, — заявил представитель обвинения.

И Асталоша приговорили к девяти месяцам тюремного заключения.

Второй раз он попал под суд за то, что вскоре после своего освобождения старался уговорить рабочих кирпичного завода протестовать против четырнадцатичасового рабочего дня. Владелец кирпичного завода Ясаи был католиком, Асталош же — кальвинистом. А так как было доказано, что Асталош назвал Ясаи «безбожным живодером», суд за «подстрекательство против вероисповедания» приговорил хромого печатника к десяти месяцам.

Год Асталош получил, когда поехал в Акнаслатину и там среди шахтеров соляных копей организовал что-то вроде профессионального союза. Прокурор утверждал, что Асталош купил билет только до станции Кирайхаза, остальную же часть пути проехал зайцем. Оправдаться Асталош не смог. За причинение убытка государственной железной дороге на сумму в шестьдесят шесть крейцеров Асталош отсидел в берегсасской тюрьме целый год.

Остальные его преступления мне неизвестны. Но их у него было, очевидно, много, иначе он не провел бы за пять лет пятьдесят месяцев в тюрьме.

Когда Асталош третий раз попал к судье Штампфу, имя хромого печатника знал уже весь Берегский комитат. Еженедельники «Берег» и «Берегская газета» много писали об этом «отчаянном мерзавце». Иногда — например, в связи с его поездкой в Акнаслатину — о нем упоминали даже в будапештских газетах. В них писали о нем только плохое. Тем не менее Кальман Асталош приобрел для себя и для дела, которому он служил, много сторонников.

В Берегсасе его единомышленниками были исключительно жители Цыганского Ряда и рабочие кирпичного завода. О последних я мог бы и не упоминать, потому что рабочие кирпичного завода почти все без исключения жили в Цыганском Ряду. В долине Тисы и на берегах Верке, где растут пшеница и виноград и где участок хозяина, имеющего шесть быков, считается большим владением, мало кто шел за Асталошем. Венгры, сочувствовавшие независимцам, в том числе и мой отец, резко осуждали утверждение Асталоша: «Если бы теперь жил Тамаш Эсе Великий, он наверняка был бы пламенным социалистом».

Зато дальше на север, где растет главным образом лишь овес да картошка, где графы Алмаши владеют десятками тысяч, а, граф Шенборн — сотнями тысяч хольдов, там, среди русинской и еврейской бедноты, Асталош имел много сторонников. Сторонников ли? Нет, никто из них не называл себя социалистом и не поступал так, как он проповедовал. Но с тех пор как Асталош поселился в Берегсасе, некоторые люди стали вести себя иначе.

Вот пример.

Однажды один из управляющих графа Шенборна, Янош Бодьо, приказал батрачке Анне Валковской пойти в лес, разыскать и привести домой разъяренного быка Мартона. Если принять во внимание, что Анна Валковская была уже на седьмом месяце беременности, — забеременела она от сына управляющего, — то в этом приказе ничего удивительного не было. Новым и поразительным был ответ Анны Валковской:

— Это работа для мужчины. Не пойду.

Управляющий Бодьо ударил непокорную работницу ногой в живот. В этом тоже ничего необыкновенного не было. Новым было то, что рабочие и работницы, которые слышали крики и плач Анны Валковской и видели, как беременная женщина валялась на земле, бросились на управляющего с кулаками.

Бодьо, как поступил бы любой управляющий на его месте, достал револьвер и по старой привычке стал бы стрелять во взбунтовавшихся батраков, если бы, — и это уже опять-таки было ново, — если бы за его спиной не появился вдруг лесоруб Натан Розенблат. Сильный, как бык, Розенблат так ударил управляющего по голове ручкой лопаты, что Бодьо умер, не успев проронить ни слова.