Гонец московский - Владислав Русанов

– А зачем я ему?

– Он мне не рассказывал… Приказал взять живым и привезти к нему. Только просчитался…

«Не совсем. Нам еще предстоит свидеться. Но руки у меня развязаны будут. Вот тогда и поглядим, кто лучше науки Гораздовы превзошел…»

– А когда уезжали, забежал в дом и меч вынес. Красивый, с кисточками…

Никита помнил этот меч. Горазд называл его «цзянь». Меч да течи – вот и все добро, привезенное учителем из страны Чинь. Узкий прямой клинок. Довольно гибкий, чтобы не сломаться, встретив твердое препятствие – например, кость или пластину доспеха. И достаточно крепкий, чтобы не сломаться, столкнувшись с другим клинком. Крестовины на мече почти не было – так, лепешка, едва прикрывающая кулак, а противовес, которым заканчивалась рукоять, украшала пышная алая кисть. Когда Горазд изредка показывал, что должен уметь мастер-мечник, кисть эта плясала вместе с ним, рисуя в воздухе сложные узоры, завораживая, отвлекая внимание от клинка. А острие тем временем порхало, словно было продолжением руки учителя, кололо вправо-влево, вверх-вниз, лезвие подсекало ноги невидимого противника, резало его по живому короткими хлесткими ударами.

Горазд рассказывал, что в земле Чинь такой меч считается императором всего оружия. «По-нашему – великим князем», – хитро усмехаясь, добавлял старик. Учиться ему нужно не сразу. Сперва надлежит в совершенстве освоить бой без оружия, после шест, короткую палку, палицу, топор, нож, кинжалы-теча, копье. И лишь тогда ученик сможет постигнуть тонкости владения мечом-цзянь, а иначе… «Дурака учить, только портить».

Так и вышло, что Никите Горазд показал только самые простые приемы: уколы, удары, отбивы, но иногда давал подержать цзянь во время упражнений на равновесие. Чтобы привыкал к его весу и балансировке, умел «вписывать» тяжесть оружия в собственный вес. Обещал, что начнет учить, когда парню стукнет восемнадцать лет.

Не успел…

Значит, Кара-Кончар, предполагаемый Федот, охотился не только за Никитой, но еще и меч решился прихватить. Любопытно, учил его Горазд бою с цзянем? Если да, то схватка с учеником-предателем может выйти трудной, а то и последней.

Но парню было все равно.

Решение пришло само собою.

– Ты должен был привезти Кара-Кончару меня? Я правильно понял?

– Да. Правильно понял.

– Он где-то ждать обещал?

– Два конных перехода. Где стоит дуб, расщепленный небесным огнем.

– Тогда поехали. Отведи меня.

– Ты что? – Татарчонок подался вперед. – Архи опился? Зачем это тебе?

– Хочешь единственным наследником Ялвач-нойона стать?

– Что?

– Ты же не любишь Кара-Кончара?

– Терпеть ненавижу!

Никита не смог сдержать смешок.

– Отведи меня к нему. Будто ты меня в полон взял. Я его убью. Ты к отцу вернешься.

– Ай-ай-ай… – Улан-мэрген покачал головой. – Собаки от жары с ума сходят. На хозяев бросаться начинают. Кони от пожара степного дуреют, бегут, не разбирая дороги. Здесь холодно, и пожара нет никакого. Почему ты с ума сошел?

– Кто сошел? – удивился парень.

– Ты совсем с ума сошел. Смерти ищешь. Кара-Кончар убьет тебя.

– Это мы еще поглядим.

– Ты не видел, как он дерется.

– Ты тоже не видел. Пересказываешь мне с чужих слов!

– Хочешь сказать, я вру?

– Может, и врешь? Почем мне знать?

Татарин надулся, как мышь на крупу.

– Ты можешь меня оскорблять… Ты меня победил. Сохранил мне жизнь. Я твой должник. Потому приказывай мне, что хочешь. Только не надо к Кара-Кончару ехать. Великим Небом заклинаю.

– Сам говоришь, что мой должник, а делать, что скажу, не хочешь! – В Никите начала закипать злость. – Тогда сам ступай к своему Кара-Кончару…

– Он не мой!

– А мне без разницы! Расскажи ему, что хочу его кровь видеть на своих клинках! – Течи прыгнули в пальцы сами собой, закрутились, заплясали над пламенем костра. – Пускай сам решает – будет убегать, как трус, или сразится, как баатур!

– Не поеду! – окрысился Улан.

– Боишься? Трусишь?

– Нет! Не хочу! Я поеду к Кара-Кончару, а ты за мной следом. Будешь с ним драться, и он тебя убьет. Не хочу!

– Нет, ты боишься! Баба!

Мальчишка вскочил:

– Зачем оскорбляешь? – На его глазах вновь набрякли слезы. – Я тебе служить хотел! Как младший брат! Ты меня прогоняешь! Обзываешься!

– Не нужен мне такой брат! – зло отвечал Никита. – Подумаешь, брат… Морда татарская! Проваливай на все четыре стороны! Устал я от тебя. Похороню учителя по-христиански и уйду… Без тебя обойдусь.

Улан-мэрген развернулся и зашагал к ельнику.

– Сабельку свою забери! – бросил ему в спину парень. – Мне твои игрушки ни к чему!

Татарин на ходу легко наклонился, подхватил саблю со снега и почти бегом скрылся между елями. Вскоре оттуда донеслось негромкое ржание и топот копыт. Значит, догадка Никиты о спрятанных конях оказалась верной.

Через мгновение Улан-мэрген вылетел из чащи, сбивая снежные комья с еловых лап. Татарчонком невольно можно было залюбоваться. Как он сидел в седле! Будто он и рыжий конь – одно живое существо.

– Уеду! – визгливо выкрикнул степняк. – К отцу уеду, к Ялвач-нойону! Делай, что хочешь! – Потом добавил чуть поспокойнее: – Я тебе коня оставил. Байартай[65], баатур!

Ударил тонконого скакуна пятками:

– Хо!

Только искристая пыль взвилась из-под копыт.

А Никита остался один у костра.

Мысли крутились в голове, толкались, как москвичи на торгу.

«Что же делать дальше? Искать Федота? А как? Если даже найдешь, то сумеешь ли одолеть?»

Погибать, не отомстив, не хотелось. Опускать руки, не сделав даже попытки расквитаться с убийцей учителя, тоже.

В конце концов, парень поднялся и принялся разводить огонь побольше. Копать могилу в мерзлой земле тяжело. Надо ее сперва оттаять.

Глава восьмая

21 октября 1307 года от Рождества Христова

Неподалеку от Труа, графство Шампань

Косой дождь хлестал по головам и шеям коней, по плащам и капюшонам всадников. Невысокий холм с оплывшими склонами как нельзя лучше позволял наблюдать за дорогой, вьющейся вдоль Сены, но его совершенно голая вершина нисколько не защищала от непогоды. Ни деревца, ни строения. Как на ладони.

Четыре сержанта, укутанные с ног до головы в черные плащи из грубой шерсти, хмурились и втягивали головы в плечи, но не смели возмущаться. Рыцарь в светло-синем плаще застыл прямо и неподвижно, словно кол проглотил. Он неотрывно смотрел на дорогу.

От деревушки, где они заночевали, доносился колокольный перезвон. Воскресная служба подходила к концу. В такое время хорошо пропустить кружечку красного вина, подогретого с пряностями, а не мерзнуть на ветру в промокшей одежде…

– Во имя Господа! – хрипло выкрикнул один из сержантов и закашлялся.

– Во имя Господа, едут! – закончил за него второй. И добавил: – Кажись…

– Я вижу, – высокомерно ответил рыцарь и перекрестился. – Non nobis Domine, non nobis, sed nomini Tuo da gloriam…

Из-за пелены дождя медленно проступили силуэты трех всадников. Одинаково черные кони шли размашистой рысью, поднимая фонтаны брызг из пузырящихся луж.

За сотню шагов до холма передний всадник сбросил с головы капюшон, открыв сияющее юношеским задором лицо. Улыбнулся, взмахнул рукой. Толчком шпоры поднял усталого скакуна в галоп.

– За мной! – коротко бросил рыцарь в голубом плаще, уверенно направив коня вниз по склону.

Он не оглядывался на сержантов, поскольку заранее знал – они последуют за ним. Их жизни и судьбы давно связали нити крепче стальных цепей. Иногда ему казалось, что они въедут вчетвером в рай… Или в ад? Кто знает, куда утащит его бремя грехов?

– Приветствую вас, брат Жерар, во имя Господа! – воскликнул молодой рыцарь, осаживая забрызганного грязью коня с такой силой, что несчастное животное осело на задние ноги. – Клянусь Гробом Господним, как же я рад вас видеть!

Бывший прецептор разогнанного недавно Ордена Храма улыбнулся уголками губ:

– Приветствую вас, брат Франсуа. – Его голос, едва слышимый за шумом ливня, прошелестел, словно шорох клинка, выдвигаемого из ножен. – Benedictus qui venitin nomine Domini. Hosanna in excelsis.[66]

– In nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen![67] – Прибывший брат-рыцарь склонил голову.

Его спутники молча поклонились, оглаживая скакунов.

– Какие новости, брат Франсуа? – спросил де Виллье, приближаясь к юноше и протягивая ладонь, которую тот с чувством пожал. – Чем вы можете порадовать меня?

– Боюсь, ничем, брат Жерар, – потупил взор молодой храмовник. – Следы последнего обоза будто растворились в воздухе. Или смыты дождем… Их не видели ни на орлеанской дороге, ни на руанской. Вряд ли они отправились бы на север – во Фландрии неспокойно, но я на всякий случай расспрашивал и на амьенской дороге. Безрезультатно.

Прецептор нахмурился:

– Это очень плохо. Очень… Это все проклятый колдун – д’Орильяк!

Со злости рыцарь хлестнул коня по боку. Звук вышел громкий, подобно щелчку арбалетной тетивы. Вороной жеребец брата Франсуа скосил глаза, шарахнулся, перебирая тонкими ногами. Молодой человек удержал его, подставив шпору, заставил вернуться на прежнее место.