Яростный клинок - Дэвид Геммел

— И ты все еще собираешься на ней жениться?

— Конечно? А почему нет?

— Она кокетка, неужели ты не видишь? И я не верю, что она искренне тебя любит.

Сердитое молчание в ответ. Браэфар решил не развивать эту тему.

Конн не спал еще некоторое время. События минувшего вечера более чем вывели его из душевного равновесия. И не столько сама драка, от которой он, честно говоря, даже получил удовольствие, сколько странное настроение, нашедшее на Ариан, когда они шли по лесу. Сначала девушка сердито молчала, но когда они дошли до ручья, она начала дрожать. Он спросил, не замерзла ли она, и обнял одной рукой. Ее реакция и восхитила, и озадачила его. Ариан обвила его шею руками и поцеловала с такой страстью, что дух захватило.

Конн мечтал об этом моменте, особенно со времени ночи с Эриатой, хотя был готов дождаться Самайна и торжественной церемонии — обхода Старейшего Древа, который и означал скрепление союза. То, что они делали в тот миг, строжайше запрещалось законами риганте и грозило суровым наказанием, в худшем случае поркой обоих и изгнанием из племени. Однако даже зная это, Конн не мог удержаться. Через несколько мгновений они уже лежали обнаженные на куче одежды. Он пытался применить искусство, которому его обучила Эриата, но Ариан потянула его на себя, и они слились в порыве страсти. Она двигалась в быстром безумном ритме. Юноша заглянул в ее лицо. Взгляд девушки был устремлен в никуда, губа прикушена, она прижималась к нему изо всех сил. Ногти впились в его спину, и Ариан застонала.

Держать Эриату в объятиях было чудесно, но с возлюбленной Конн достиг новых вершин наслаждения. Она вся дрожала и стонала, снова и снова. Юноша, как его учили, сдерживал себя, двигался медленно и ритмично. Теперь взгляд ее сосредоточился, однако зрачки заполнили почти всю радужку. Конн нежно поцеловал ее и стал двигаться быстрее. Через пару минут она снова застонала и выгнулась в экстазе, словно пытаясь слиться с любимым. Конн не остановился и не стал сдерживать себя. Ему показалось, что его душа хлынула наружу вместе с семенем и соединилась с ее душой.

В этот миг Ариан прошептала:

— Я люблю тебя.

Звуков слаще юноше еще не доводилось слышать. Сердце защемило и зрение помутилось. Не в силах вымолвить ни слова, он лег рядом с ней, заключая девушку в объятия. Златокудрая голова покоилась на его плече, и он ласково гладил нежную кожу бедер.

— Я твой. Отныне и навсегда.

— Я никогда больше не буду бояться, — ответила девушка. Конн не понял этих слов, но в голосе слышалось настолько явное облегчение, что он не стал расспрашивать ее подробнее.

А теперь, лежа в постели, не мог выкинуть из головы слова Браэфара.

Она кокетка, неужели ты не видишь?

Конечно, видит и отчетливо помнит, как она смеялась, стоя во тьме с Кастой. Одного этого не хватило бы, чтобы его сильно обеспокоить, но оставался еще вопрос безликой страсти. В тот момент он не думал ни о чем, слишком кипела молодая кровь, однако теперь, вспоминая близость, осознал, что до первого оргазма девушка даже не понимала, кто он.

Отринув сомнения, Конн сосредоточился на главном — Ариан сказала, что любит его.

Через несколько дней она станет его женой, матерью его детей, единственной, вечной любовью сердца.

Следующее утро выдалось ясным и холодным. На высоком холме к северу от поселения Руатайн натянул поводья и мрачно посмотрел на луга, где паслись его стада. Здесь собрали шесть сотен длинношерстных круторогих горных быков и коров. С севера дохнуло холодом, и Руатайн поежился, поскольку забыл плащ дома. Низкое серое небо обещало суровую зиму. До пира Самайна оставалось всего двенадцать дней.

Пришпорив лошадку, он поехал через ряды животных, иногда помечая синей краской спины некоторых коров и быков. Восьмидневный пир был всегда временем великой радости для народов риганте. В этом году он состоится в Трех Ручьях, и народ со всей земли придет в деревню. Будут воздвигнуты сотни палаток, и к последнему дню здесь соберется более девяти тысяч людей.

Мысли Руатайна были далеки от пиров и танцев. Для скотоводов зима представляла собой не только время опасностей и трудностей, но и время потерь. Только самый выносливый скот мог выжить. Некоторых убивали суровые морозы, других — скользкие склоны, на которых животные ломали ноги. К тому же приходили волки, львы, и даже порой медведи восставали из зимней спячки.

Обмакнув руку в ведро с краской, притороченное к седлу, Руатайн подъехал к Баннио. Он сам выкормил ее, когда она была теленком, а ее мать загрыз лев. Хорошая была корова, но ей уже восемь лет, и последние два года без приплода. Руатайн решительно пометил краской ее широкую спину.

Рядом с ней пасся старый бык, Мента. Переживет ли он приближающиеся холода, волков и львов? А если да, то сможет ли весной победить молодых быков и зачать крепких детенышей?

Рядом с Руатайном ехал его главный пастух, Арбонакаст. Он ничего не говорил, молча глядел на своего господина.

— Ну? — спросил наконец воин.

Арбонакаст видел, что тот смотрит на Менту. Пастух пожал плечами.

— Я бы дал ему шанс.

— Дал ему шанс? Ты что, впал в сентиментальность?

— Славный бык.

Словно почуяв, что говорят о нем, Мента вскинул тяжелую голову. На солнце сверкнули острые изогнутые рога почти семь футов длиной.

— Он не вечен, Арбон. — вздохнул Руатайн.

— Ничто не вечно, — отозвался пастух.

Арбонакаст был невысок и не слишком широк в плечах. В черных волосах блестели серебряные пряди, а над глубоко посаженными серыми глазами мохнатились темные брови. Лицо усеяли морщинки — следы пятидесяти лет трудностей и борьбы. Сильное худое лицо с резкими чертами. Руатайн верил ему больше, чем другим.

— Значит, еще одна зима. Если он выживет, но потом проиграет молодому быку главенство над стадом, то отправится в котел.

— Думаю, нас ждет недобрая зима, — проговорил Арбон, пришпоривая лошадь, и съехал с холма.

Руатайн повернул домой. Конечно, зима будет недоброй. Как недобрыми были весна, лето и осень. Добрые времена ушли из его жизни вместе с Мирией. Он видел ее каждый день, смотрел, как она идет к ручью или сидит на солнышке, — и не разговаривал с ней вот уже три года. Руатайн следил, чтобы в его прежний дом регулярно доставлялась еда и деньги, когда они у него водились. Он часто общался с сыновьями. И все равно каждую ночь ему снилась она. Они снова были вместе и лежали рядом на залитом солнцем лугу. Руатайн гладил ее волосы и смотрел в зеленые глаза. Потом просыпался, и на него набрасывалась жестокая реальность.

Он ни с кем не говорил о своих мучениях и старался жить, как всегда. Из его жизни ушла радость, и почти все в Трех Ручьях скоро заметили, что Руатайн сильно изменился. Куда девался грубоватый юмор, веселый нрав? Он стал беспокойным человеком, неприветливым и нетерпеливым.