Суровый воздух - Иван Арсентьев

Александра Петровна Пучкова уже не раз предлагала ему переехать к ним на квартиру, но Черенок, не желая стеснять ее, упорно отмалчивался. Сама Пучкова редко бывала дома, а с тех пор как начали таять снега, пригреваемые мартовским солнцем, стала еще больше задерживаться в районе, разъезжая по возрождаемым колхозам, где шла напряженная подготовка к севу.

Галина навещала часто. Приходила то одна, то с подругой Надей – черной, курносой девушкой, с которой вместе в прошлом году кончала десятый класс. Вначале больше говорили о войне. Черенок рассказывал девушкам о свои:: боевых друзьях: комиссаре Грабове, летчиках Попове, Бороде, Остапе Пуле, Оленине. Слушая его, Галина мечтательно прикрывала глаза и отчетливо представляла себе этих суровых, мужественных и жизнерадостных людей, бесстрашно борющихся с врагами ее Родины.

А один из них вот лежит, такой простой, скромный и загадочный… Он был там… Он заглянул по ту сторону того, что зовется жизнью, и вернулся обратно. Когда Галина так думала, ее бросало в дрожь.

Василий казался ей необыкновенным, таким, как те могучие герои, о которых она читала в книгах своих любимых поэтов Байрона и Лермонтова. Потом она узнала, что Василий тоже любит Лермонтова. Иногда, бывало, затихнет разговор, наступит гнетущая больничная тишина, и вдруг зазвучат проникновенные лермонтовские стихи. Черенок читал их на память, но чаще бросал не докончив, извинялся, что дальше забыл. А Галина сидела, как зачарованная. Ее еще больше тянуло в больницу. Она постоянно приносила ему домашние дары: яблоки, молоко, острую маринованную алычу и докладывала, что мама приказала ему съесть все немедленно.

Черенок смущенно улыбался, потому что знал, что мать уже неделю как не кажется из района.

«Эх, ты, девчурка», – думал он о ней с нежностью. Ему дорого было ее внимание, ее маленькая бесхитростная ложь, которой она тщательно прикрывала свою девичью гордость. Как-то после ее ухода проницательный артиллерист, прищурясь хитро, спросил:

– Ты как насчет девушки?

Черенок долго не отвечал на вопрос. Тогда Корнев, сочтя, должно быть, вопрос свой туманным, уточнил:

– Нравится тебе?

– Мало ли что нравится… – ответил тот в раздумье. – Время не то, и женихи мы не те, бомбардир, – повернул он на шутку. Но Корнев не принял шутки.

– Совесть поимел бы, парень! При чем тут она? Какое ей дело до времени, до войны? Да пусть хоть всемирный потоп!

– Эх, бомбардир, пожил ты на свете немало, а… Ну, подумай сам, что может быть у нас? Не скрою, она мне нравится. Даже больше скажу – впервые встретил такую, что так вот сразу зацепила. Но я не хочу развлекать девчонку от скуки. Здесь можно всю жизнь – насмарку… Я не за свою жизнь, не думай… Я прошел Крым и Рим, а что она? – Дитя! Ты думаешь, она видит во мне Ваську Черенка, простого грешного человека? – Он печально покачал головой и вдруг запальчиво сказал: – А я хочу, чтобы меня полюбили не за геройство, не как спасителя брата, а со всеми моими потрохами, понимаешь? – меня, а не фантастического героя – идеал девичьих снов! Уеду я отсюда, и все. Нас ждет другое. Так зачем огонек раздувать? Кто поймет, что в душе восемнадцатилетней девушки, если она сама толком не может разобраться?.. Ведь у нее это, быть может, первое увлечение, а мне она клином в сердце вошла.

– Врешь ты, летун, вот и все, – перебил его Корнев. – Гордыня тебя обуяла, как изрекали монахи. Не верю я в твое самоотречение ни на грош. Тоже отшельник объявился. Чудак! Любишь ведь. Не можешь не любить! А раз любишь, так люби без рассуждений! Зачем осложнять жизнь мутной философией? Останешься навсегда холостяком, как я, тогда узнаешь. Проклинать себя будешь, пальцы станешь грызть, да поздно, брат, будет. Счастье – штука такая…

Черенок удивленно смотрел на Корнева. Глаза его были непривычно грустны и влажны. «Стало быть, бомбардир, тряхнули тебя не только шквалы артиллерийские…» – подумал Черенок. Он досадовал, что Корнев разгадал и высказал ему то, в чем он не признавался даже самому себе. Да, видать, не зря забросила его судьба в Черкесск.

С каждым днем Черенок все нетерпеливей ожидал писем из полка, но письма не приходили. Зато однажды прибежала Галина с письмом от Сергея. Она получила его одновременно с другими письмами, присланными на имя ее матери, и тотчас же прибежала в больницу.

– Вам от брата… От Сереженьки… – сияя, радостно заговорила она еще с порога.

По тому, как быстро и в то же время осторожно девушка разрезала конверт, вынимала письмо и разворачивала его-, Черенок понял, что она боготворит брата. Ему, не имевшему родных, Никогда не испытавшему на себе заботы и любви близкого человека, стало больно. Больно потому, что он не изведал этого. В голодном двадцать первом году он потерял своих родителей и, чудом выжив, попал в детскую коммуну. Там он рос, воспитывался, оттуда получил путевку в жизнь. Иногда он замечал, что завидует товарищам, читавшим письма от близких, и злился на себя, считая недопустимым, чтоб в прямые и ясные отношения с товарищами закрадывалась зависть.

Сейчас, получив письмо, он почувствовал, что Сергей Пучков для него уже не случайный друг – побратим на поле битвы.

«Не быть, как говорят, счастью, да несчастье помогло, – писал Сергей. – … Раз уж пришлось такому случиться, то так тому и быть. Я рад, что мои познакомились с тобой. О твоей жизни не спрашиваю. Получил от сестренки полнейший отчет на шести листах! Поражен небывалым с ее стороны многословием! Раньше она меня этим не баловала,., Ну что ж, девчурка она хорошая.

Не обижай нас всех отказом отдохнуть после госпиталя. Мой дом – твой дом, как принято у нас на Кавказе. Возможно, что выпадет случай, и мы опять встретимся. А встретимся мы обязательно, рано или поздно, – писал в заключение Сергей. – Так вот, дорогой брат, не забывай, жди. За мной должок – дюжина цимлянского. Я помню».

«Брат… брат… – подумал Черенок с грустной усмешкой, – хотел бы я стать тебе братом, да вот с сестрой у нас не то».

Опираясь на костыли, Черенок подолгу простаивал у окна, глядел на пожелтевшие ледяные сосульки, свисающие с карниза, на машины, на пароконные повозки, которые, хлюпая в лужах талого снега, проезжали по улице. На Кубань просачивался март – та переломная пора года, когда снег тает, но зелень еще не появляется. Яркий сноп солнечных лучей, проникая через окно, целые дни гостил в палате, освещая бесконечную воздушную кутерьму золотистых пылинок. Еле заметные, они медленно плыли над паркетом пола, вздрагивая и покачиваясь, приближались к ярко освещенному квадрату и вдруг, вспыхивая, резко устремлялись вверх, к солнцу, подхваченные потоком нагретого воздуха. Это, казалось бы, простое физическое явление приобретало в глазах летчика определенный смысл: «Так и с нами бывает в жизни, – думал он, – идем мы, идем знакомой проторенной дорожкой, свыкаемся, все становится привычным, и вдруг какая-то сила неожиданно подхватывает нас и бросает одного вниз, другого – вверх». Закурив, он выходил в коридор и принимался за свой ежедневный тренаж. Упражнения в ходьбе каждый раз вызывали в теле тупую усталость. В этот день, проделав по коридору множество кругов, он, весь мокрый от пота, вернулся в палату, свалился на койку и тотчас же заснул. Но спал чутко. Легкий стук в дверь заставил очнуться. Приоткрыв глаза, он увидел входившую в дверь Галину. Девушка тихо подошла к окну, положила бумажный сверток и, опустив на плечи пуховый платок, повернулась к Черенку.

Некоторое время она пристально смотрела на него, потом неожиданно глубоко вздохнула.

– Здравствуйте, Галя, – тихо прошептал он, не открывая глаз.

Девушка вздрогнула и улыбнулась.

– Ах, вы притворщик! А я думала, он в самом деле спит!

Черенок открыл глаза, приподнялся и сел на постели. Растрепавшаяся на голове повязка сползла на лицо. Галина наблюдала, как он нетерпеливо пытался заткнуть свисавшие концы бинтов. Это ему не удавалось. Летчик потерял терпение, стащил повязку с головы и швырнул ее. Девушка испуганно бросилась к нему:

– Что вы делаете? Дайте я завяжу…

– Нет не нужно. Вы не сумеете. Потом…

– Я перевязывала раненых, – строго сказала Галина и решительно присела на койку. Быстро свернув бинт, она наклонила к себе голову летчика и осторожными, но уверенными движениями стала перевязывать. Пальцы ее, чуть прикасаясь, забегали вокруг головы, и Черенок подумал: «И у нее руки бархатные…»

Галина сидела близко. Он ощущал на своем лице ее учащенное дыхание и, смущенный, молчал.

Галина закончила бинтовать. Завязывая концы бинта, она невольно охватила руками шею летчика. Губы его почти коснулись ее груди.

– Галя… – тихо и взволнованно прошептал он.

– Вам больно? – с тревогой спросила девушка. Черенок порывисто откинулся назад, взглянув на нее, и Галина угадала недосказанное Сердце ее гулко и быстро забилось, дыхание перехватило. Она опустила глаза.