Олух Царя Небесного - Вильгельм Дихтер

— Фамилия? — спросил ксендз.

— Дихтер, — ответил я. Это звучало лучше, чем Рабинович.

— Имя?

— Вильгельм.

— Немец? — удивился он. Раздались смешки и перешептывания.

— Католик?

Ксендз поднял глаза от блокнота.

— Можешь остаться, а хочешь, иди домой, — сказал.

После урока мы спустились в раздевалку, которая была в подвале. Надевая на спину кожаный ранец, я старался не скрипеть. Мальчишки принюхивались. От моего пальто воняло керосином.

— Маленький, а уже воняет, — сказал один.

— Они все воняют.

— Чем?

— Газом.

Со шлемом в кармане я выбежал на улицу. Но сразу же замедлил шаг, потому что у меня разболелись колени. Увидел вокруг взрослых и успокоился, перестал украдкой оглядываться. Надел шлем. Хотя светило солнце, у меня замерзли уши. Лед на лужах трескался под башмаками. Снег парил, и воздух был влажный.

Даже после войны детство не было безопасным. Кто угодно мог меня ударить. Убежать я бы не смог. Оставалось сидеть дома и ждать, пока я вырасту и стану такой же сильный, как Мошек. Но гарантирует ли это безопасность? Всегда найдется кто-нибудь сильнее. Я буду инженером. Перед Винклером и Михалом шоферы снимают шапки. Образование — это богатство.

Я знал, что надолго мы здесь не задержимся. Винклер сказал Михалу по телефону, что Жешув слишком маленький город, чтобы из него управлять нефтью. Столицей будет Краков. Они с Нелей уже сидят на чемоданах, но в Люблине царит такая неразбериха, что некому подписать распоряжение о переводе. Другие тем временем занимают лучшие гостиницы около Марьяцкого костела. Как только он устроится в Кракове, перетащит нас на запад. Может, и не в Краков, но на запад. Однако я не просил отца, чтобы мы поскорее уехали. Боялся, что всюду будет, как в Кросно.

Размышляя так, я дошел до главной улицы и свернул направо. Когда я завернул за угол, у меня заколотилось сердце, заболело в груди и в горле.

С холма спускались немцы! Их окружал голубоватый туман. Они уже вошли в город и миновали наш дом, с крыши которого свисали сосульки. Маршировали, заняв всю мостовую и тротуары. Гранитные плитки тротуаров скрылись под их сапогами. Неравномерный стук подошв, сливаясь, становился все громче. Они шли в расстегнутых шинелях, в фуражках с длинными козырьками или с непокрытыми головами. Брюнеты, рыжие, а некоторые с такими же, как были у нашего Ромуся, волосами, сверкавшими на солнце ярче, чем сосульки. (Матери с Янкой не удалось превратить меня в блондина, потому что от перекиси волосы у меня становились красными.)

Ни одного «зеленого» австрийца. Сплошь немцы. Они вошли на рыночную площадь, а конца колонны все еще не было видно. Я стоял так близко, что мог пересчитать дырочки в их ремнях. Каждый был в два раза больше меня. Я испугался, что они затянут меня в свои ряды. Резко попятился и упал на спину. Лежал на своем ранце под столбом с указателем «Krakau 172», «Katowitz 249» и, вытирая лицо, на которое с указателя капала вода, удивлялся, почему не убежал. А если бы это были не пленные?

По тротуару проехал польский солдат на коне.

— Вставай, засранец! — рассмеялся он, заметив меня.

Винклер уехал в Краков и вызвал к себе Михала. Через несколько дней зазвонил телефон. Михала назначили директором нефтезавода в Лиготе.

— Лигота? — удивилась мать, прижимая трубку к уху. — Не Краков? Ага. Около Катовице. Ага. Каменный дом. На втором? Ага. Картина в зале! И балкон. Ага. Измирский, черный в цветы. Ага. Раздвижной чиппендейл. Ага. Персидский, больше измирского. Ага. Везде кафель. Ванная? Ага. Все осталось от немцев. Целую. Пока!

В бывшей немецкой квартире

В Лиготу мы приехали поздно ночью. Наша квартира занимала второй этаж дома на Паневницкой улице. Засыпая, я услышал, как Михал говорит матери, что завтра за ним приедет пан Лытек.

Утром меня разбудил короткий звонок. Я выскочил из-под одеяла, чтобы посмотреть, как выглядит шофер Михала. На лестничной площадке стоял, засунув большие пальцы в карманы кожаной куртки, худой мужчина. Он сказал, что ждет пана директора, и побежал вниз. Я пошел в салон. Из окна видна была коричневая «декавка»[29] с закрашенными черным фарами. Краска на крыше облупилась. Пан Лытек открыл дверь со стороны пассажира. Вскоре появился Михал, пожал шоферу руку. Пан Лытек сел за руль. «Декавка», громко рыча и выпуская струю сизого дыма, покатила в сторону нефтезавода.

В полдень зазвонил телефон. Михал сказал матери, что ночные сторожа нашли в затерявшемся между нефтяными резервуарами сарае огромный черный «мерседес». Из капота, стянутого ремнями, выходили рифленые серебряные трубы. Пан Лытек предположил, что это один из автомобилей Геринга. Михал сообщил о находке русским, которые забрали «мерседес» и прислали «в подарок» белый «адлер» с рукояткой переключения скоростей на руле. Я спросил у матери, что будет с «декавкой». Она сказала, что ее отдали пану Эдварду Кубецу, молодому человеку, который распоряжается на заводе, когда Михал уезжает в район или на собрание в Краков.

Днем, когда я в салоне просматривал журналы «Deutsche Bildhauerkunst und Malerei»[30], мать, стоящая у открытого окна, вскрикнула. Я поднял голову посмотреть, что случилось. Она подозвала меня и, отодвинув кружевную занавеску, показала рукой на старика, проходившего мимо нашего дома. Со второго этажа нам видна была его голова.

— Вылитый папа! — шепнула она. — Поди посмотри.

Я бросил журнал на кресло и, спустившись по мраморным ступенькам, выбежал на Паневницкую. Впрочем, вскоре, из-за колен, вынужден был замедлить шаг. Оба мы еле плелись. Приближаясь к старику, я все отчетливее слышал стук его деревянных башмаков. Когда мы дошли до деревьев перед костелом, я заметил, что у старика голые грязные пятки. На нем была куртка с оторванным воротником, надетая прямо на голое тело. За ушами не поблескивали серебряные дужки. Может, очки разбились в лагере?

Наконец я его догнал. Увидел ухо и впалую щеку, заросшую белой щетиной. Сверкнул глаз. Старик повернул ко мне голову. На носу у него были следы от очков. Дедушка? Я не был уверен. Протянул руку. Он попятился.

— Lass mich in Ruhe, bitte, — сказал. — Ich komme nach Hause zurück[31].

Входя во двор костела, я слышал отдаляющийся стук деревянных башмаков. Я сел на скамейку и стал растирать колени. Рыжие белки, тряся головами, поглядывали в мою сторону. Стволы и листья быстро темнели. Солнце спряталось за костелом и появилось в продолговатых окнах, которые были видны через открытую дверь. Радужные лучи падали на тройной золотой алтарь. Над пустыми скамьями засверкали составленные из разноцветных стеклышек фигуры. Иосиф помогал Богоматери сойти с осла. Осторожно протягивал руки, чтобы взять у нее младенца.

Мне вспомнился дедушка, забирающий у Терезы заснувшего Ромуся. Я почувствовал запах, которым повеяло, когда дед отломил кончик ампулы. Но лиц их я не помнил. Видел только улыбающиеся лица с витража. А Муля? Его я тоже забыл. Может быть, он в Лиготе и ходит по улицам в форме русского капитана, в мягких кожаных сапогах до колен? Но как его узнать?

Я подумал, что мать ждет у окна, и встал со скамейки. Когда вышел на Паневницкую, зажглись фонари. В их свете пожелтели маленькие деревца, растущие в квадратных выемках на тротуаре. Я остановился около трехэтажного дома за железной оградой. Окна салонов выходили на клумбу с крокусами. В нашем окне было темно.

Утром хлынул дождь. Мать вошла в детскую — проверить, не заливает ли дождь паркет.

— Апрель сипит да дует… — сказала и закрыла окно.

Она напомнила мне, что я еще не унес из салона журналы, хотя много раз обещал это сделать. Как только мать ушла, послышался рев моторов. Рев быстро нарастал, и вскоре в окнах задрожали стекла. С кровати посыпались оловянные солдатики. Я поднимал их и ставил обратно, с интересом наблюдая, как они медленно подвигаются к краю кровати.

Услыхав звонок, я выскочил из-под одеяла. Пан Лытек сказал, что через Лиготу идут русские. Целая армия! Он припарковал «адлер» на другой стороне катовицкого шоссе и там будет ждать пана директора.

Я крадучись вышел на улицу. Булыжники на мостовой блестели как лед. Паневницкая была пуста, но пространство между домов заполнял рев моторов. Держась под балконами, я дошел до пересечения Паневницкой с катовицким шоссе. На капоте открытого «виллиса» стояла девушка в каске и кирзовых сапогах. Держа в опущенных руках красные флажки, она смотрела на ползущую со стороны Катовице колонну грузовиков. Смутно различимые в струях дождя, они ехали парами, занимая всю мостовую. Я высунулся из-под балкона, чтобы лучше видеть. Вплоть до далекого поворота около стадиона воздух был затянут сине-черным дымом выхлопных газов.

В какой-то момент один «студебекер» занесло, и он врезался в «додж». Из-под брезентовых тентов посыпались деревянные ящики, раскалываясь на мостовой. Серебряные банки тушенки покатились под колеса приближающихся машин. Прежде чем медленно крутящиеся на месте грузовики зацепили «виллис» и смяли его, девушка в кирзовых сапогах спрыгнула с капота и убежала, теряя флажки. Из погнутых кабин вылезли водители. Они зевали и терли глаза. Вскоре кто-то их подобрал, и они уехали вместе с колонной, огибавшей искореженные машины с обеих сторон.