Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага - Максим Свириденков

А мы-то не знали, что там женский коллектив. И на следующий день Володя решил посмотреть, кто же его сбить пытался, чтобы уж разобраться по-мужски «с негодяем»: лицо хоть разбить. Мы собрались человек пять, встали на лыжи и отправились на зенитную батарею. Приехали, а там все девки ревут. Мы же в летной форме поехали разбираться. Они увидели нас издалека, а командир батареи их еще и подзудил: «Вот, вчера открыли огонь по нашим самолетам, теперь вас летчики будут расстреливать!» Ох, и стоило нам труда их успокоить. Зато потом с Иконниковым мы все смеялись, мол, такие там в батарее девчата, что собьют тебя и сами заплачут! Познакомились мы сними, но отношений вроде ни у кого не завязалось. У нас в клубе все завязывалось, а артиллеристы-зенитчики к нам не ходили. К тому же у нас своих было шестьдесят девчонок, полученных еще в Мигалове. Ребята ухаживали за ними, кое-кто переженился после войны.

Но танцы начинались только во время нелетной погоды. Правда, непогода на Севере была нередким явлением и длилась по нескольку дней. Если бушевали снежные бураны, так вообще даже на земле было опасно из помещения в одиночку выходить, не то что в небо подниматься. Мы тогда в своих бараках отдыхали. Учили карты местности и цели, особенности аэродромов. А уж после ужина жизнь била ключом: мы могли ходить в гости в соседние бараки, играть в домино, в карты. В карты играли и в преферанс, и в дурачка. Кое-кто пытался читать те немногие книги, что у нас были. Конечно, и выпить можно было себе позволить, если знаешь, что в ближайшее время полеты не предвидятся. А если несколько дней не летаешь, то уже начинаешь мучиться, что нельзя ударить по фашистам.

Помню, мы сидели, ждали. Наконец, прибежал дневальный и объявил, что всем экипажам нужно идти на КП. Мы пожали плечами, погода ведь не улучшилась, а тут вдруг вроде как боевой вылет намечался. Но мало ли что.

На КП нас уже ждали командир полка Трехин, комиссар полка Куракин и кто-то еще из начальства. Они объявили, что наши летчики Платонов, Симаков, Лапс, Коновалов и Толя Иванов удостоены звания Героя Советского Союза.

К слову, Толя Иванов очень интересным летчиком был. Еще до моего появления в полку произошел случай, когда Иванова сбили, экипаж взяли в плен, повезли в Германию, но они по дороге сумели сбежать. У одного из ребят перочинный нож был, и они вырезали кусок доски на месте, где в товарном поезде закрывалась щеколда, благодаря этому им удалось руку просунуть, они открыли дверь и выпрыгнули на ходу. После этого наши летчики попали к партизанам, а от партизан их направили обратно в дальнюю авиацию. И все было бы хорошо, если б в дело не вмешалась СМЕРШ.

Как назло, получилось, что дежурным по полку был только что прибывший молодой летчик. Утром командир полка, тогда еще Григорий Иванович Чеботаев, спросил его, как прошло дежурство, а уже по пути в кабинет уточнил: «Мне никто не звонил?» И этот молодой возьми да ляпни: «Тут звонили какие-то, спрашивали Анатолия Васильевича Иванова. Я сказал, у нас такого нет, у нас Захар был, которого сбили». Григорий Иванович аж передернулся: «Да ты что?! Ты же под расстрел подвел Захара!» Анатолия Иванова у нас все называли Захаром почему-то, точно так же, как меня Лехой, хотя я Леонид, а не Алексей. Толя пришел к нам в полк с Дальнего Востока из гражданской авиации, там его почему-то звали «брат Захар», так и у нас пошло.

Но вот к каким последствиям привела путаница. Командир полка тогда буквально влетел в кабинет, позвонил скорее в Москву и стал требовать, чтобы ему дали главкома Голованова. Ему все в штабах отвечали: «Да ты что?! Будем мы главкома тревожить…» А он им орал: «Расстреляют моего летчика, если не дадите Голованова!» И все-таки добился он, тут же объяснил ситуацию главкому. Голованов понял, что Иванова при таких обстоятельствах в ближайшее время могли, как перешедшего фронт под чужим именем, посчитать шпионом и расстрелять. Он успокоил нашего командира полка, обещал сделать все возможное и связался с кем было нужно. А через некоторое время сам позвонил Чеботаеву: «Все в порядке, нашел твоего Иванова, жди, на днях прибудет!»

Иванов как вернулся, так сразу закричал: «Покажите мне того летчика, который меня чуть под расстрел не подвел!» Остальные стали уговаривать его не бушевать: «Ладно, Захар, не кипятись, что с молодого дурака взять…» И, действительно, Толя очень быстро остыл. Боевой был парень, после войны принял дивизию, стал генералом. Своего Героя Советского Союза он заслужил в полной мере. Когда о его награждении объявили, то тут же командир полка сказал, что и многие из нас награждены орденами боевого Красного, Отечественной войны и другими. Кажется, я тогда тоже получил одну из своих наград.

Однако выяснилось, что нас не только ради объявления радостной новости вызвали на командный пункт. Стояла и боевая задача. Да еще какая — в который раз Алакуртти.

Впервые нам пришлось бомбить этот аэродром в столь плохую погоду. А цель ведь была самой страшной на Севере. У нас даже песенка ходила: «Алакуртти где-то рядом, там зенитка бьет снарядом!» Аэродром располагался рядом с одноименной железнодорожной станцией. Верст на сто западнее города Кандалакша. Там были в изобилии зенитки среднего и крупного калибра и много зенитных пулеметов. В Алакуртти базировалось тридцать-сорок самолетов, как бомбардировщиков, так и истребителей, но была одна взлетно-посадочная полоса. Истребители в основном стояли в ангарах, а бомбардировщики на окраине леса. При аэродроме были гаражи, ремонтные мастерские и жилые помещения. Базировавшиеся в Алакуртти бомбардировщики «Ю-88» старались контролировать и нашу железную дорогу, и Архангельск.

Я больше десяти вылетов сделал на эту цель за годы войны. Но тот, о котором говорю сейчас, получился одним из самых опасных. С КП взлетела красная ракета — сигнал немедленного взлета (а если давали две красные, это означало — «отбой»; зеленая и красная — необходимость ждать).

Нашему экипажу повезло, мы хотя и схватили несколько снарядов, но с задросселированным двигателем отбомбились и вернулись благополучно. А вот наш Коля Белоусов при бомбометании попал под плотный огонь зениток, когда заходил на цель. Он все равно отбомбился. Но самолет обстреливали все интенсивнее, и загорелась левая плоскость. «Ил» пошел вниз, управление перестало работать. Оставалось только одно. Коля всем приказал прыгать. А дальше получилось, что он долго не мог открыть колпак, и поэтому выпрыгнул несколько позже своего экипажа. Кольцо парашюта выдернул сразу, медлить было нельзя, до земли-то оставалось совсем немного. К счастью, высоты хватило, чтобы парашют раскрылся. Да и рухнул он на мягкий тундровый мох. А поскольку была ночь, то Белоусов сразу и не понял, где он. Потом посмотрел, увидел на горизонте зарево пожара. Догадался, что это Алакуртти после бомбометания горит, сориентировался.