Счастливчики с улицы Мальшанс - Александр Кулешов

С Ориель редко видимся. Бокар не любит девушек около своих боксёров — тайком встречаемся.

Вызвал он меня к себе — у него контора не то что у папы Баллери, целый особняк — и говорит:

— Следующий матч у тебя с чемпионом страны — Робби Робинсоном. Ты его проиграешь,

— Ещё бы, — говорю, — с таким мастером…

— Чепуха, Роней! Робинсон давно не мастер. Последние два года он только благодаря мне и выигрывал. Я ему противников подбирал — цыплят. С тобой дело другое. Ты — настоящий. Тебя я чемпионом мира сделаю — будь покоен. Но раньше надо стать чемпионом континента. Путь лежит через Робинсона. Его давно пора менять, иначе он сам на ринге от старости развалится. Но первый матч ты ему проиграешь. Ты молод, тебе спешить некуда, а через шесть месяцев реванш. Это мы предусмотрели в контракте. Вот тогда делай с ним, что хочешь. А этот матч проиграешь. Но всё равно семьдесят пять процентов выручки твои. Проиграешь по очкам, Если ляжешь — всё равно никто не поверит. И так придётся написать, что ты в седьмом-восьмом раунде плечо растянул или ещё какую-нибудь липу.

Проиграть так проиграть — мне всё равно. Лишь бы деньги платили…

Да! Бокар, это тебе не папа Баллери, не любительский бокс. Сейчас все в моей победе уверены, все на меня будут деньги ставить. А против только дураки и… Бокар. А когда я проиграю, только дураки да он и выиграют. Эти дела я хорошо знаю. Мне о них ещё папа Баллери рассказывал. Теперь я сам в этих грязных делах участвую.

… Перед матчем мы весь день провели с Ориель.

В кино посидели, потом сели на пароходик — катаемся по реке. Народу мало. Сидим на корме, обнявшись, разговариваем. — Знаешь, Нис, я когда маленькой была, я всегда мечтала, что буду актрисой, певицей, — рассказывает Ориель, — Пела я здорово. Вроде вашего Юла, под гитару. Все фильмы про актрис смотрела. Сначала они такие же замарашки, как я, потом встречают какого-нибудь богача и становятся знаменитыми. А потом я заболела. Мы в подвале жили. Там сыро, холодно. Мать от туберкулёза умерла, у меня тоже открылся. Отец всё продал, день и ночь работал — и меня вылечили. Но уж петь я больше не смогла… Ты не бойся, Нис, Я теперь здоровая!

— Не болтай глупостей, — говорю, — При чём тут здоровая, нездоровая. Думаешь, заразиться, что ль, боюсь? — И поцеловал её, чтоб не думала…

— Сбил ты меня, — говорит, когда отдышалась. — О чём я? Ну да, выздоровела и пошла в магазин работать. Потом школу продавщиц закончила. Опять работаю. Вот и вся моя жизнь.

— Уж так вся? — спрашиваю. — А до меня у тебя ребят не было?

— Нет, Нис, нет! повернулась ко мне, за идею обняла, смотрит глазищами своими. — Я и не думала никогда, что кто-нибудь будет. Я некрасивая, рот большой…

И что ей дался этот рот! Рот как рот! Ну великоват. Это даже красиво, по-моему,

— Расскажи про себя, — просит. — У тебя, наверное, много интересного в жизни было. Ты большой боксёр.

— Большой не большой, а вот заработаю как следует и домик себе куплю. У моря где-нибудь. Или ферму. Бокар говорит: все бывшие чемпионы или бары, или фермы покупают. Уедем туда с Клодом.

— А я? — перебивает,

— Ну, а что ж я, без тебя уеду?

— Я бы уехала, — говорит. — Я ведь одна теперь, совсем одна. Отец ушёл из дому, давно ещё, где он — не знаю. Прислал как-то письмо; «Заработаю денег, вернусь». И нет с тех пор.

Задумалась. Потом говорит:

— Ничего нет на свете хуже, денег. Правда? Сколько зла приносят. А без них никуда. Почему так?

— «Почему, почему»!.. — говорю. — Что ж, хлеб на мясо менять, что ли? Как первобытные люди? Зла от денег много, конечно, но хорошего тоже на них много можно сделать! Не было бы денег, не знаю, как бы я с Клодом…

Потом проводил я её. На прощание говорит:

— Ты должен выиграть завтра, Нис! Я желаю тебе счастья. Ты в моих перчатках будешь выступать?

— В твоих, — говорю,

— Хочешь, я приду посмотреть?

— Нет, — говорю — И вот что, дай мне честное слово, что ты никогда, слышишь, никогда не пойдёшь смотреть, как я дерусь!

— Конечно, не пойду, раз ты просишь, Только почему?

— Не хочу, — говорю, — Не хочу! Был бы я любителем, сам бы тебя затащил. А это… так, балаган. Нас, как баранов, убивают, а овцы сидят и смотрят. Их Бокар и стрижёт, будь здоров!

— Кого стрижёт? — спрашивает, — Странно как-то ты говоришь, Нис. Я не понимаю.

— Ну и не надо. Это я так просто. Покойной ночи, Ориель…

…Стыдно мне было, ох, как стыдно! Вышел на ринг. Дворец спорта набит. Дым коромыслом, глаза ест. Пивом воняет, бензином. «Форд» устроил в зале выставку своих машин. Мальчишки с кока-колой, с газетами, с пивом носятся. Орут.

Объявили нас. Сошлись, пожали руку рефери. Раздался гонг. И пошла комедия. Честное слово, у меня было такое чувство, что я работаю со старым Штумом или госпожой Амадо, что ли. Конечно, класс у него исключительный, был он мастером таким, что держись. Все бои нокаутом выигрывал. Я помню, папа Баллери рассказывал, как он Брауна убил… И удар у него тоже будь здоров, если попадёт! С другими он бы ещё долго мог держаться. Только не со мной. Мне ничего не стоило накаутировать его в первом же раунде. А тут чуть не все пятнадцать пришлось работать. Есть такая игра в шашки — поддавки называется. Кто сумеет раньше свои шашки сдать. Так и у меня. Это пытка была. Я и так, и эдак, и ныряю, и ухожу.

Но всё же надо было удары наносить. В шестом раунде я зазевался: Робинсон открылся на долю секунды, как у меня кулак метнулся, сам не понимаю — автоматизм, наверное, — и Робби на полу! Он-то на полу, а у меня колени дрожат, по спине холодный пот течёт, чувствую, что сам сейчас упаду. Ведь не встанет Робинсон — и всё! Бокар меня убьёт. Он же тогда миллионы потеряет, если я этот матч выиграю.

Народ ревёт, свистит, от трещоток голова лопается. А у меня перед глазами пелена, словно это я в нокдауне. Наконец, смотрю, встаёт еле-еле. К счастью, гонг раздался.

Так уж оставшиеся раунды я до него совсем дотронуться боялся. Правда, он тоже не очень бил, не пользовался случаем.

Всё шло хорошо. И вдруг, то ли я замечтался, то ли он не рассчитал (уж наверняка он не нарочно!), Робинсон мне так в глаз засветил апперкотом правой, что я думал, атомная бомба в зале взорвалась. Секунду я ничего не видел, кроме всех цветов радуги. Потом кое-как приноровился. Но ещё минуты полторы всё как в тумане было.

В восьмом раунде я начал плечо щупать, морщиться, мой секундант мне его в перерывах массирует, головой озабоченно качает. Словом, делает вид, что я повредил руку.

В тринадцатом раунде секундант бросает на ринг губку — сдаёмся. меня уводят. Я держусь за плечо. Робинсон прыгает на ринге, изображает восторг. В зале такой шум, что кажется, он обвалится.

Всё. Спектакль окончен. И это называется бокс!

Порядок, Роней! — Бокар, довольный, зашёл в раздевалку — И ты, старик, не подкачал. — Это он Робинсону. — Через несколько месяцев реванш. Ещё больше денег выкачаем.

— Господин Бокар, — Робинсон говорит, а сам дышит, как гончая после собачьих бегов, — а потом подышите мне чего-нибудь? Я ещё смогу…

Подыщем, подыщем, Робби. Только реванш проведи как следует. Чтоб бой был. Бой, а не комедия. Хорошо проведёшь — подыщем, а нет, уж не взыщи.

Господин Бокар, я ведь всегда вас слушался…

А у меня глаз зверски болит. Ничего не вижу. Врач щупал, щупал, смотрел, головой качал. Потом ушёл. Возвращается с Бокаром. У Бокара озабоченный вид.

— Что такое, Роней? Что с глазом? Ну-ка, покажи. Что чувствуешь?

— Ничего, — говорю, — болит, и всё.

Бокар вызвал тренера, приказал:

— Пока глаз не заживёт, тренировки прекратить. Врач считает, что повреждён глазной нерв. Это чепуха, разумеется, но на всякий случай будьте осторожны. Давай, Роней, иди отдыхай. И чтоб неделю к перчаткам близко не подходил!

Глаз болел не неделю, не две, а два месяца. Чёрт его знает, в чём дело! Главное, глаз уже прошёл, но такие головные боли начались, я думал, на тот свет отправлюсь. Потом постепенно прошли, а вот глаз хоть и прошёл, но, по-моему, я им хуже видеть стал. Или мне это с перепугу кажется? Но, в общем, это ерунда! Тренируюсь по-прежнему. Реванш-то у меня ещё через три месяца, но до этого матч с одним австралийцем, говорят очень сильным.

Род ко мне после моего матча с Робинсом так и не зашёл. И вдруг заявляется. Шикарный, ботинки на заказ, каблуки высокие, как женские, сантиметров десять.

— Что ж ты проиграл, шляпа? — спрашивает. — Я по телевизору смотрел. Тебе не с чемпионами драться, а с Ориель твоей.

— Ладно, — говорю, — помалкивай. На тебя-то у меня сил хватит.

— Ну, ну, не сердись, — смеётся — Думаешь, я уж совсем лопух? Я ведь знаю, что к чему. Могу тебе сообщить, если хочешь, сколько на вас Бокар заработал…

— А мне зачем? — перебиваю. — Я чужих денег не считаю… Свои получил, и хватит. — И спрашиваю: — А ты где обретаешься? Что-то не видно тебя…