Искалеченная - Хади

О чем рассказал? О существенном? Или глупости о моей манере поведения? О таблетках? Об отказах? О моих прогулках по Парижу?

Я чувствую себя очень плохо в тот день и решаю больше не плакать и не выслушивать нравоучения. Кончено. Я зову детей.

— Берите пальто, мы идем в парк.

— Куда ты? — спросил дядя.

— Я иду гулять с детьми в парк.

— Ты не своему мужу выказываешь неуважение, а мне! Это я пришел, чтобы урегулировать ситуацию!

— Для меня все кончено, никаких примирений. Я устала. Если Бог существует, он нас рассудит.

Пока происходили все эти неприятности, я решила отвезти детей на каникулы в Нормандию и навестить своего двоюродного дедушку. Это единственное убежище, где я обретала свободу. В деревне. Настоящее счастье!

У дедушки был старший брат, проживший во Франции всю жизнь. Он приехал сюда в тысяча девятьсот шестнадцатом году как один из многочисленных стрелков, воевавших за Францию. Так Нормандия стала его второй родиной. Он не видел своих родственников со времен войны. Нормандцы стали его новой семьей, он обожал землю, где жил на огромной ферме. И он передал мне любовь к французской провинции.

Я никогда не забуду день, когда дедушка отправил мне адрес своего старшего брата. Я села с детьми на поезд и приехала в Нормандию, в ближайшую деревню от фермы дедушки. Там я спросила дорогу у полицейских. Их шеф, знавший дедушку, любезно проводил нас до места.

Было лето, кукурузные поля колосились. Я заметила мужчину, заложившего руки за спину, в голубом комбинезоне, с почти облысевшей головой. Ему было почти девяносто лет. Он приблизился твердым шагом, и мне показалось, что я вижу своего дедушку! У меня полились слезы. Братья жили так далеко друг от друга, один — в Сенегале, другой — во Франции, и, однако, то же лицо, та же легкая, с достоинством походка.

Он, живший во Франции, никогда не забывал, что его родная страна бедна, и всегда помогал семье. У него были фотографии всех детей своего брата — моей мамы, ее сестер и братьев. Он прошел пешком восемьсот километров, отделявших его деревню от Тьеса, чтобы записаться на службу. Я с интересом слушала его рассказ о том, как осматривали зубы и мускулы, измеряли рост и силу будущих стрелков. Новобранцы, эти молодые мужчины в униформе, были великолепны, и их отправили на фронт, чтобы защищать Францию. Б тысяча девятьсот шестнадцатом году, в тяжелейший период войны, брат дедушки оказался во Франции. Он мне описывал траншеи, где погибло множество солдат.

— Нельзя помочь приятелю, который только что упал, потому что надо было бежать, всегда бежать. Пытаешься поднять друга, а тебе кричат, что нужно уходить.

Он вспоминал холод, дождь, снег, мрачные дни. Поскольку дедушкин брат не научился ни читать, ни писать, то не знал точно, где воевал. Он говорил о разных фронтах, но не знал ни одного названия города или деревни. Он рассказал мне о своей родине так, как я никогда ни от кого не слышала: о диких животных, которых ему приходилось убивать, чтобы выжить, когда совершал то длинное путешествие до Тьеса. Газели, буйволы, гиены, змеи…

— Я не убил льва, он спасся! Знаешь, моя девочка, львы нападают, только когда голодны.

Я думала, что ему было неуютно в чужой стране, и я делала все, чтобы убедить его вернуться на некоторое время в Африку. Но он ответил:

— Знаешь, почему я не уезжаю? Каждый раз, когда я хочу это сделать, что-то мешает. У нас в деревне, когда я был маленьким, кто-то навел порчу, чтобы дети моей мамы разъехались в разные стороны и никогда не вернулись.

Он жил во Франции столько лет и верил в странную историю о порче! Мои бабушки тоже вспоминали ее как пример проклятия и говорили, что мы должны быть все вместе, чтобы не сбылось предсказание.

У моего двоюродного дяди не было детей. После войны он оставил стрелковый полк и поступил на морскую службу. А потом влюбился в молодую девушку-нормандку, которой исполнилось тогда всего пятнадцать лет. И нормандская семья конечно же была против ее отношений с высоким африканцем, очень красивым, ростом метр девяносто восемь сантиметров. Но девушка очень хотела выйти за него замуж, и семья уступила. Они поженились на палубе корабля. Очень романтичная история любви! К сожалению, у нее не было детей и она очень рано умерла. Позже он женился на медсестре, которая ухаживала за ним после аварии. У них тоже не было детей. Он умер в Нормандии, когда ему исполнилось чуть больше ста лет: во время его зачисления в армию ему написали примерный год его рождения — тысяча восемьсот девяносто восьмой.

Я ездила к нему в Нормандию каждые два-три месяца. Мне случалось проводить там летние каникулы с детьми. Какое удовольствие пить настоящее коровье молоко, такое свежее, есть упитанных кур! А когда я возвращалась в Париж в конце каникул или в воскресенье вечером, то везла коробку, набитую съестными припасами. Он убивал и резал на куски барана, давал мне овощи, фрукты, сметану, масло. У него была любовь к земле, как у всех моих дедушек и бабушек. Я тоже люблю землю. И земля Нормандии, такая обильная и плодородная, меня восхищала. Был чудовищный контраст с нашей землей в Сенегале. Там коровы совсем тощие, и фуражом для них служат сухие арахисовые стручки, а иногда даже остатки картона. Покидая эту богатую землю, я размышляла о несправедливости мира. У одних есть все, а у других — ничего. Одним — чернозем, другим — пустыня. Здесь — дождь, там — засуха.

История моего двоюродного дедушки, женившегося на пятнадцатилетней нормандке на палубе отплывающего корабля, история их любви, тоже свидетельствовала о несправедливости мира. Почему любовь досталась им, а не мне?

Многоженство

Во время последнего визита в Африку я доверила своей семье воспитание двух старших дочерей. Я записала их в частную школу, в доме они были под присмотром мамы, сестры и старшего брата. Так они должны были узнать свои корни, жить так, как жила я, окруженная любовью, вдали от непрекращающихся ссор в нашем доме во Франции. Этот первый этап их жизни в Африке казался мне необходимым для их будущего развития в условиях двух культур. Они вернулись во Францию через три года, что дало мне возможность посвятить больше времени двум младшим детям.

Между тем моя сводная сестра и ее муж приехали в Париж. Я с большим удовольствием общалась с ними и, благодаря их присутствию, стала счастливее, оживленнее. Они были веселыми, мы много смеялись, я даже смогла побывать на празднике четырнадцатого июля в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. Мы гуляли поздними вечерами в Латинском квартале, среди уличных музыкантов, чего мой муж никогда бы не разрешил, если бы мы были с ним вдвоем. Уже очень давно я не позволяла себе смеяться и шутить с такой беззаботностью.

Счастье, беззаботность… Я забыла о таблетках. Они закончились, и я ошиблась с датой начала их приема. Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год начался с беременностью, которая протекала настолько тяжело, что меня положили в больницу.

Я нахожусь в темной комнате с затянутыми шторами из-за ужасных мигреней и постоянной рвоты. Я сплю большую часть времени. По мнению врача, речь идет о неосознанном неприятии беременности. Конечно же о неприятии, но только не ребенка, который должен родиться. То, что я чувствовала тогда, называлось по-другому, ярость от разрешения овладеть собой, невозможности заставить услышать «нет». Нет ни капли любви у мужчины, который насилует женщину. Он хорошо видит, что я отказываюсь, сопротивляюсь, но ничего не меняется. Знает ли он хотя бы, что представляет собой сексуальный контакт, навязанный в такой манере, для «вырезанной» женщины? Европейка назвала бы это семейным насилием. Понятие, которого не существует у нас. Знает ли он, что значит бремя пяти беременностей за восемь лет?

На последней консультации врач предупредил меня:

— Если вы не родите на этой неделе, я буду стимулировать роды. А пока ходите побольше пешком во время уик-энда.

Субботнее утро. Я выхожу из больницы с непреодолимым желанием съесть большую порцию риса с рыбой по-сенегальски с щавелем. Я иду от Сталинградской улицы до моей окраины, покупаю продукты, готовлю и ем. В доме царит тишина. Муж больше не говорит со мной. Он возвратился из Африки, где находился в период выздоровления после небольшой операции. После того как он вернулся, я удивилась обрывкам загадочных разговоров между ним и некоторыми кузинами, приходившими в дом. Что-то странное творится за моей спиной, но он ничего не говорит. После обеда в тот же день я веду двоих младших на прогулку.

— Ты куда?

— Ходить. Я пойду в магазин бижутерии на улице Тампль. Врач велел мне ходить, и я буду ходить.

Сейчас июнь и очень жарко, я сажусь на террасу кафе, чтобы отдышаться и выпить с детьми гранатового сока. Вдруг вижу, идет мой муж. Мне казалось, что он уже несколько дней хотел рассказать мне о том, что делал в Сенегале, но никак не мог решиться. Я готова к тому, что, по его мнению, может стать шоком для меня. Тогда как для меня это будет настоящим освобождением, я думаю… Он садится и говорит: