Девушка с жемчужиной (Девушка с жемчужной сережкой) - Шевалье Трейси

Я молчала.

— Тогда присаживайся. Сюда, поближе к огню. А я достану все, что тебе нужно.

Он стал открывать банки, отвесил небольшую горку сушеных цветов, налил в бутылочку эликсира и все это аккуратно завернул и перевязал бечевкой. Потом положил что-то в кожаный кошелек.

— А холста ему не надо? — спросил он через плечо, ставя на полку стеклянную банку.

— Не знаю, сударь. Он просил принести только то, что в записке.

— Удивительное дело, весьма. — Он окинул меня взглядом. Я выпрямилась, стараясь казаться выше. — Что ж, на улице действительно очень холодно. Естественно, что ему не захотелось выходить из дому.

Он отдал мне пакеты и кошелек и открыл для меня дверь. Выйдя на улицу, я оглянулась: он все еще смотрел на меня через маленькое окошко в двери.

Дома я сначала пошла к Катарине и отдала ей лекарства. Потом вышла в коридор к лестнице. Он уже спустился и ждал меня. Я вытащила из-под шали кошелек и отдала ему.

— Спасибо, Грета.

— Что вы там делаете? — Корнелия притаилась в коридоре и наблюдала за нами.

К моему удивлению, он ничего ей не ответил. Просто повернулся спиной и стал подниматься по лестнице, оставив меня объясняться с ней.

Проще всего было бы сказать правду, хотя мне часто не хотелось говорить правду Корнелии. Она умела все вывернуть наизнанку.

— Я купила краски для твоего отца, — объяснила я.

— Он тебя просил?

На этот вопрос я ответила так же, как ее отец — повернулась и пошла к кухне, снимая по дороге шаль. Я боялась сказать правду — боялась ему навредить. Я уже понимала, что никому не надо знать, что он дал мне поручение.

Расскажет ли Корнелия матери о том, что видела? Хотя она и очень молода, она так же расчетлива, как ее бабушка. Возможно, она пока промолчит, дожидаясь подходящего момента.

Ответ я узнала через несколько дней. Было воскресенье, и я спустилась в свою подвальную спальню и открыла сундучок, чтобы достать воротник, который для меня вышила матушка. И сразу увидела, что в моих вещах кто-то рылся — воротники были сложены неаккуратно, одна из моих рубашек скомкана и засунута в угол, черепаховый гребень вытряхнут из носового платка, в который я его завернула. Но зато платок вокруг подаренного мне отцом изразца был завернут чересчур тщательно. Тут что-то не так. Когда я развернула носовой платок, плитка распалась на две части. Она была разломана пополам, так что мальчик и девочка оказались на разных половинах. Мальчик теперь глядел в никуда, а девочка сидела одна, скрыв свое лицо под капором.

Я заплакала. Корнелия и понятия не имела, какое зло она мне причинила. Я бы меньше расстроилась, если бы она оторвала у фигурок головы.

Хозяин стал давать мне и другие поручения. Однажды он попросил меня на обратном пути с рыбного ряда купить ему у аптекаря льняного масла. Он велел поставить масла у основания лестницы, чтобы не беспокоить его во время сеанса. По крайней мере он так сказал. Возможно, он понимал, что или Мария Тинс, или Катарина, или Таннеке заметят, что я поднялась в мастерскую в неурочное время.

В этом доме хранить секреты было нелегко. В другой раз он попросил меня купить у мясника свиной мочевой пузырь. Я сначала не поняла, зачем он ему нужен, но потом он велел мне после окончания уборки выкладывать для него нужные краски. Он выдвинул ящики из комода, стоявшего около мольберта, и показал, где хранятся разные краски, называя каждую. Многие слова были мне незнакомы: ультрамарин, вермильон, массикот. Коричневая и желтая земляные краски, черная жженая кость и свинцовые белила хранились в маленьких глиняных горшочках, завернутых в пергамент, чтобы краски не высохли. Более ценные краски — синие, желтые и красные — хранились в мешочках из свиного пузыря. В мешочке была проткнута дырка, чтобы краску можно было выжимать по мере надобности. Эти дырки затыкались гвоздем.

Однажды утром, когда я убиралась в мастерской, хозяин пришел раньше времени и попросил меня встать на место дочери булочника, которая заболела.

— Мне хочется кое-что уточнить, — объяснил он, — и надо, чтобы там кто-то стоял.

Я послушно встала на указанное место, положив одну руку на ручку кувшина, а другую на слегка приоткрытую оконную раму, откуда мне в лицо и грудь дуло холодом.

Может быть, поэтому дочь булочника и заболела, подумала я.

Он открыл все ставни, и в комнате было светло, как никогда.

— Опусти подбородок, — сказал он. — И смотри не на меня, а вниз. Вот так. Не шевелись.

Он сидел за мольбертом, однако не взял в руки ни палитру, ни кисть, ни нож. Он просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел.

Я покраснела. Мне и в голову не приходило, что он будет так внимательно смотреть на меня.

Я попыталась думать о чем-нибудь другом. Посмотрела в окно и там увидела баркас. Им правил тот же самый человек, который в мой первый день службы помог мне достать ведро. Сколько с тех пор изменилось! Тогда я еще даже не видела ни одной его картины. А теперь я ему позирую.

— Не смотри ни на что за окном, — сказал он. — Мне видно, что это тебя отвлекает.

Я попробовала ни на что не смотреть и думать о чем-нибудь другом. Я вспомнила день, когда мы всей семьей отправились за город собирать лекарственные травы. Потом подумала о том, как на Рыночной площади повесили женщину, которая в пьяной ярости убила свою дочь. И о том, как на меня в последний раз посмотрела Агнеса.

— Ты слишком много думаешь, — сказал он, поерзав на стуле.

У меня было такое чувство, будто я выстирала полное корыто простыней, но не сумела отмыть их добела.

— Извините, сударь. Я не знаю, что мне делать.

— Попробуй закрыть глаза.

Я закрыла глаза. Через минуту мне стало казаться, что я прикована к оконной раме и кувшину. Потом я ощутила стену у себя за спиной, стол слева и сквозняк из окна.

Наверное, то же самое ощущает отец, подумала я. Кругом пространство, и его тело знает, где что расположено.

— Теперь хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Спасибо, Грета. Можешь продолжать уборку.

Я никогда раньше не видела, как начинается работа над картиной. Я думала, что художник просто рисует то, что видит, используя краски, которые перед ним.

Он показал мне, как это на самом деле делается. Он начал рисовать дочь булочника, покрыв белый холст светло-серой грунтовкой. Потом отметил коричневыми мазками, где будет девушка, где стол, где графин и где окно и карта. А я думала, что после этого он начнет рисовать то, что видит — лицо девушки, синюю юбку, желто-черную жилетку, коричневую карту, серебристый кувшин и поднос под ним, белую стену. Вместо этого он стал рисовать цветные пятна — черное, где будет ее юбка, желтое, где будут ее жилетка и карта, красное, где будут кувшин и поднос, и опять серое там, где будет стена. Это были совсем не те цвета, в которые были окрашены все эти предметы на самом деле. Он потратил много времени на эти неправильные цвета, как я их про себя называла.

Иногда приходила дочь булочника и часами стояла на своем месте, однако, когда я на следующий день смотрела на картину, там ничего не прибавилось и не убавилось. Только цветные пятна, которые ни на что не были похожи, как бы старательно я в них ни вглядывалась. Я знала, что должно быть на их месте, только потому, что каждый день протирала все эти предметы и видела, подсмотрев, как дочь булочника переодевалась внизу в черно-желтую жилетку Катарины.

Я каждое утро неохотно выкладывала те краски, что он просил. Однажды я вдобавок выложила еще и синюю. Когда я это сделала во второй раз, он сказал мне:

— Не надо выкладывать ультрамарин, Грета. Только то, что я прошу. Зачем ты его выложила, когда я не просил?

В его голосе слышалось раздражение.

— Извините, сударь. Просто, — я глубоко вдохнула, — на ней ведь синяя юбка. Я подумала, что вам понадобится синяя краска. Вы же не оставите ее черной?

— Когда я буду готов, я попрошу.