Капля чужой вины - Геннадий Геннадьевич Сорокин

в городе вспыхнуло восстание украинских националистов. Они захватили здания НКВД, освободили из тюрем заключенных. Часть сотрудников НКВД, из числа галичан, сразу же перешла на сторону немцев. Вполне возможно, что кто-то из них прибрал к рукам наш препарат, спрятал его и теперь, по прошествии стольких лет, пустил в дело…

После встречи с Романовым-старшим я все-таки добрался до столовой в типографии и плотно поел. В общежитие вернулся уже поздно вечером, когда хождение в коридоре затихло и жильцы разбрелись по комнатам попить чай, поиграть в карты или просто поболтать перед сном.

Вырвав из тетради лист, я нарисовал на нем три средних размеров круга и один поменьше. Круги подписал: «Горбаш», «Прохоренков», «Часовщикова» – так звали уборщицу производственных помещений. Маленький круг около Прохоренкова я назвал «Мара». Теперь осталось понять, какая между ними взаимосвязь. На первый взгляд никакой, но сегодня я понял, что она есть.

«Всегда доверяй своей интуиции, – учил меня Клементьев. – Подчас мимолетный взгляд или нечаянный жест могут натолкнуть на правильный путь. Не спеши с выводами, дождись, когда подсознание обработает информацию и даст тебе ниточку к разгадке преступления».

«По раздельности буквы «С» и «Т» ничего не значат, – вспомнил я слова Романова, – а вместе они обретают совершенно конкретный смысл».

«Но не только вместе, а в определенное время, – мог бы дополнить я. – Сейчас, в 1982 году, сочетание «СТ» ничего не значит. Нет Сталина – нет и священного трепета перед начальными буквами его фамилии».

Понаблюдав за Прохоренковым и Часовщиковой на улице, я вдруг припомнил, какое выражение лица было у старика, когда он увидел меня впервые. Это было крайнее изумление и испуг одновременно, словно он увидел не меня, а своего родственника, похороненного много лет назад.

«Если бы они случайно не столкнулись на проспекте, если бы Мара не рванулась здороваться, я бы не свел их вместе, – подумал я. – Совершенно непонятно, почему Часовщикова одарила меня ненавидящим взглядом. Горбаш, увидев меня и брата, испугался, а Прохоренков пришел в изумление. Судя по всему, я им кого-то напоминаю. Причем напоминаю всем троим, а это значит, что между ними есть какая-то связь».

Поразмышляв над схемой, я лег спать, но сон не приходил – слишком много информации я получил за день. Уставший мозг не успевал ее обработать и проанализировать. Тогда, чтобы отвлечься, я стал вспоминать, при каких обстоятельствах я познакомился с Прохоренковым и Марой.

Глава 11

Протестное движение молодежи на Западе породило рок-культуру и движение хиппи. Против чего бунтовала благополучная буржуазная молодежь во второй половине ХХ века? Против всего на свете: против войны во Вьетнаме, сексуальных табу, службы в армии, ограничений на свободу слова, против повышения платы за учебу в университетах и против самой учебы – всего не перечесть.

Движение за свободу молодежи было интернациональным и быстро охватило всю Европу и Америку. Докатилось оно и до СССР, но приобрело форму не открытого противостояния власти, а скрытой фронды. «Вы хотите построить коммунизм? Мы тоже хотим и даже готовы взяться за лопаты, но не сегодня, не сейчас. Давайте завтра, когда нам будет лет по сорок, мы дружно встанем в ряды строителей коммунизма и будем работать не покладая рук во имя светлого будущего».

Протест против прогнившего мира в Советском Союзе вылился в увлечение молодежи рок-музыкой и молодежную моду. Рок-культурой прослушивание «Битлз» или «Дип пепл» назвать нельзя, все-таки культура – это не только музыка, но и образ жизни. Представить невозможно, что некие поклонники «Секс-пистолз» в СССР решили на полном серьезе панковать. Высшая форма протеста советских панков – это выбритые виски, длинные на затылке волосы и булавки, хаотично нацепленные на джинсы. Ни о каком маргинальном образе жизни, какой проповедовали английские панки, в СССР речь не шла. За недопустимое отклонение от предписанных норм советской морали можно было вылететь из института, загреметь в психбольницу, а то и вовсе лишиться свободы.

В общежитии хлебокомбината хиппи или панков не было, но это не значит, что протестное движение обошло рабочую молодежь стороной. Наоборот, увлечение рок-музыкой приняло в общежитии форму открытого противостояния двух кланов: «битломанов» и «машинистов». Битломанов возглавлял двадцатитрехлетний электрик Яков Богер. По его искреннему убеждению, никакой другой музыки на свете, кроме «Битлз», не существовало. Даже творчество известных западных рок-групп он считал примитивной деревенской самодеятельностью. Как-то при мне Яков услышал вступительные аккорды «Дыма над водою», поморщился и пробормотал: «Музыка для колхозников. В городе ее надо запретить». О творчестве «Машины времени» Богер отзывался еще жестче: «Это какофония звуков, бред сумасшедшего».

Лидером «машинистов», поклонников группы «Машина времени», был водитель Предзаводской автобазы тридцатилетний Сергей Губанов. Он презирал все англоязычные группы, а к советским ансамблям, кроме любимой «Машины», относился так же, как Богер к «Юрай Хипп» или «Лед Зеппелин»: морщился, бросал скептические замечания, но уши не затыкал и своим сторонникам слушать «Воскресенье» или «Мифы» не запрещал.

Так получилось, что битломаны жили на четвертом этаже общежития, а «машинисты» – на моем, и я по выходным вынужден был приобщаться к творчеству Андрея Макаревича. Протестовать против врубленных на всю мощь магнитофонов было глупо. Толку от возмущения никакого, а вот заработать репутацию дремучего ретрограда – запросто. «Машинисты» и битломаны часто спорили друг с другом, но дальше словесных перепалок и взаимных оскорблений дело не доходило.

Никто из молодежи не слушал советских эстрадных исполнителей. Если бы кто-то признался, что любит Кобзона, Магомаева или Лещенко – этого человека сочли бы психом и ни в одну приличную компанию не пригласили.

В начале сентября, когда я уже переехал в отдельную комнату, в обычный будний день синусоида употребления алкогольных напитков в общежитии неожиданно прыгнула вверх. На моем этаже сошлись две пьяные компании: «машинисты» и битломаны. После взаимных издевок обстановка накалилась, послышались угрозы объяснить «по-другому», чья музыка лучше. Слово за слово, и Яков обозвал «машинистов» балалаечниками. Губанов такого оскорбления не снес и врезал кулаком в челюсть ближайшему поклоннику Джона Леннона.

Мне ничего не оставалось, как выйти в коридор и прекратить нарушение общественного порядка. Но не зря же говорят: «Двое дерутся, третий – не лезь!» Не успел я вклиниться в толпу дерущихся, как кто-то сбоку кулаком въехал мне по носу. Брызнула кровь. Драка мгновенно прекратилась. Шутка ли – сотруднику милиции разбить в кровь лицо! Откуда-то появилась Татьяна Маркина с мокрым полотенцем. Она приложила его к разбитому носу и увела меня к себе в комнату. В коридоре послышался отборный мат:

– Это ты, сукин сын, Андрюхе по носу въехал! Всем теперь кранты будут.

– Чего ты гонишь, сволочь? Я что, не видел, откуда ему попало? Только вы, балалаечники, исподтишка бить умеете.

– Как ты нас назвал?

Я вышел в коридор и властно сказал:

– Если сейчас по комнатам не разойдетесь, я каждого второго на пятнадцать суток упеку за мелкое хулиганство. Считаю до