Том 3. Стихотворения 1921-1929 - Демьян Бедный

Грабительский интервенционал, или Грабинтерн*

Стиннес имел переговоры с ген. Дегутом о прекращении сопротивления в Руре и посетил сидящего в тюрьме Круппа с которым сговорился о подробностях возобновления работ.

«Бьен!» – Стиннесу сказал палач-француз, Дегут.     Ему ответил Стиннес: «Гут!»«Грабители всех стран», чья подлость так безмерна,«Объединяются» под флагом «Грабинтерна».

1924

Помазанники*

(К американскому нефтяному скандалу)

С миропомазанною пешкойРасправясь круто в некий день,Теперь читаем мы с усмешкойАмериканский бюллетень.Кулиджам с Юзами, похоже,Разоблачения – не в сласть:– Хо-хо! Ты плохо кончишь тоже,Нефтепомазанная власть!

Если бы не…*

Один из членов английской консервативной партии спросил, будет ли британское правительство настаивать на удалении Красной Армии из закавказских республик. Макдональд ответил, что не может ничего добавить к своим прежним заявлениям. Когда запросчик стал настаивать на разъяснении по этому поводу, председатель парламента (спикер) остановил его, заявив:

– Мы не должны вмешиваться во внутренние дела других стран.

(Из газет.)

Нефть чудотворной стала мазью.Ей всеграбительский почет.Вон к нефтяному «Закавказью»Беда как Англию влечет!

Ярятся лорды и бароны.«Режим советский очень крут.Когда же красные заслоныИз Закавказья уберут?

Ответьте, Макдональд! Иначе…» –Ревет какой-то баронет.«Первопризнатель» наш, одначе,Не говорит ни да, ни нет.И только спикер, что-то взвеся,Отверг заботы… о Баку,

* * *

– Красноармеец! Где ты?                     – Здеся!Стою, братишка, начеку!

О соловье*

Посвящается рабоче-крестьянским поэтам

Я не в силах считать произведения экспрессионизма, футуризма… и прочих «измов» высшим проявлением художественного гения. Я их не понимаю. Я не испытываю от них никакой радости. Важно… не то, что дает искусство нескольким сотням, даже нескольким тысячам общего количества населения, исчисляемого миллионами. Искусство принадлежит народу Оно должно уходить своими глубочайшими корнями в самую толщу широких трудящихся масс. Оно должно быть понятно этим массам и любимо ими. Оно должно объединять чувство, мысль и волю этих масс, подымать их. Оно должно пробуждать в них художников и развивать их. Должны ли мы небольшому меньшинству подносить сладкие утонченные бисквиты, тогда как рабочие и крестьянские массы нуждаются в черном хлебе? …мы должны всегда иметь перед глазами рабочих и крестьян.

Завет Ленина. По воспоминаниям Клары Цеткин, «Коммунар», 1924 г… № 27.

Писали до сих пор историю врали,Да водятся они еще и ноне.История «рабов» была в загоне,А воспевалися цари да короли:   О них жрецы молились в храмах,О них писалося в трагедиях и драмах,   Они – «свет миру», «соль земли»!Шут коронованный изображал героя,Классическую смесь из выкриков и поз,А черный, рабский люд был вроде перегноя,   Так, «исторический навоз».Цари и короли «опочивали в бозе»,И вот в изысканных стихах и сладкой прозеИм воздавалася посмертная хвала   За их великие дела,А правда жуткая о «черни», о «навозе»   Неэстетичною была.Но поспрошайте-ка вы нынешних эстетов,Когда «навоз» уже – владыка, – Власть Советов! –Пред вами вновь всплывет «классическая смесь».   Коммунистическая спесьВам скажет: «Старый мир – под гробовою крышкой!»Меж тем советские эстеты и поднесь   Страдают старою отрыжкой.Кой-что осталося еще «от королей»,И нам приходится чихать, задохшись гнилью,Когда нас потчует мистическою гилью   Наш театральный водолей.   Быть можно с виду коммунистом,И все-таки иметь культурою былойНасквозь отравленный, разъеденный, гнилой   Интеллигентский зуб со свистом.Не в редкость видеть нам в своих рядах «особ»,Больших любителей с искательной улыбкойПихать восторженно в свой растяжимый зоб«Цветы», взращенные болотиною зыбкой,«Цветы», средь гнилостной заразы, в душный знойПрельщающие их своею желтизной.Обзавелися мы «советским», «красным» снобом,Который в ужасе, охваченный ознобом,Глядит с гримасою на нашу молодежь   При громовом ее – «даешь!»И ставит приговор брезгливо-радикальный   На клич «такой не музыкальный».   Как? Пролетарская вражда   Всю буржуятину угробит?!Для уха снобского такая речь чужда,Интеллигентщину такой язык коробит.На «грубой» простоте лежит досель запрет, –   И сноб морочит нас «научно»,Что речь заумная, косноязычный бред –«Вот достижение! Вот где раскрыт секрет,С эпохой нашею настроенный созвучно!»

Нет, наша речь красна здоровой красотой.В здоровом языке здоровый есть устой.Гранитная скала шлифуется веками.Учитель мудрый, речь ведя с учениками,Их учит истине и точной и простой.Без точной простоты нет Истины Великой,Богини радостной, победной, светлоликой!Куется новый быт заводом и селом,Где электричество вступило в спор с лучинкой,Где жизнь – и качеством творцов и их числом –Похожа на пирог с ядреною начинкой,Но, извративши вкус за книжным ремеслом,Все снобы льнут к тому, в чем вящий есть излом,Где малость отдает протухшей мертвечинкой.Напору юных сил естественно – бурлить.Живой поток найдет естественные грани.И не смешны ли те, кто вздумал бы заранеПо «формочкам» своим такой поток разлить?!Эстеты морщатся. Глазам их оскорбленнымВся жизнь не в «формочках» – материал «сырой».   Так старички развратные порой   Хихикают над юношей влюбленным,Которому – хи-хи! – с любимою вдвоемИзвестен лишь один – естественный! – прием,Оцеломудренный плодотворящей силой,Но недоступный уж природе старцев хилой:У них, изношенных, «свои» приемы есть,Приемов старческих, искусственных, не счесть,Но смрадом отдают и плесенью могильной   Приемы похоти бессильной!

Советский сноб живет! А снобу сноб сродни.Нам надобно бежать от этой западни.Наш мудрый вождь, Ильич, поможет нам и в этом.Он не был никогда изысканным эстетомИ, несмотря на свой – такой гигантский! – рост,В беседе и в письме был гениально прост.Так мы ли ленинским пренебрежем заветом?!Что до меня, то я позиций не сдаю,   На чем стоял, на том стоюИ, не прельщаяся обманной красотою,Я закаляю речь, живую речь свою,Суровой ясностью и честной простотою.   Мне не пристал нагульный шик:Мои читатели – рабочий и мужик.И пусть там всякие разводят вавилоныЛитературные советские «салоны», –Их лже-эстетике грош ломаный цена.Недаром же прошли великие циклоны,Народный океан взбурлившие до дна!Моих читателей сочти: их миллионы.И с ними у меня «эстетика» одна!

Доныне, детвору уча родному слову,   Ей разъясняют по Крылову,Что только на тупой, дурной, «ослиный» слухПриятней соловья поет простой петух,Который голосит «так грубо, грубо, грубо»!Осел меж тем был прав, по-своему, сугубо,И не таким уже он был тупым ослом,Пустив дворянскую эстетику на слом!   «Осел» был в басне псевдонимом,А звался в жизни он Пахомом иль Ефимом.И этот вот мужик, Ефим или Пахом,   Не зря прельщался петухомИ слушал соловья, ну, только что «без скуки»:Не уши слушали – мозолистые руки,Не сердце таяло – чесалася спина,Пот горький разъедал на ней рубцы и поры!Так мужику ли слать насмешки и укоры,   Что в крепостные временаОн предпочел родного певуна   «Любимцу и певцу Авроры»,Певцу, под томный свист которого тогдаНа травку прилегли помещичьи стада,«Затихли ветерки, замолкли птичек хоры»И, декламируя слащавенький стишок   («Амур в любовну сеть попался!»),Помещичий сынок, балетный пастушок,Умильно ряженой «пастушке» улыбался?!

«Чу! Соловей поет! Внимай! Благоговей!»Благоговенья нет, увы, в ином ответе.Всё относительно, друзья мои, на свете!Всё относительно, и даже… соловей!Что это так, я – по своей манере –На историческом вам покажу примере.

Жил некогда король, прослывший мудрецом.Был он для подданных своих родным отцомИ добрым гением страны своей обширной.Так сказано о нем в Истории Всемирной,Но там не сказано, что мудрый сей король,   Средневековый Марк Аврелий,Воспетый тучею придворных менестрелей,Тем завершил свою блистательную роль,Что голову сложил… на плахе, – не хитро ль? –Весной, под сладкий гул от соловьиных трелей.В предсмертный миг, с гримасой тошноты,Он молвил палачу: «Вот истина из истин:Проклятье соловьям! Их свист мне ненавистен   Гораздо более, чем ты!»

Что приключилося с державным властелином?С чего на соловьев такой явил он гнев?Король… Давно ли он, от неги опьянев,Помешан был на пенье соловьином?Изнеженный тиран, развратный самодур,   С народа дравший десять шкур,Чтоб уподобить свой блестящий двор Афинам,Томимый ревностью к тиранам Сиракуз,Философ царственный и покровитель муз,Длягосударственных потребуй жизни личнойИзбрал он соловья эмблемой символичной.«Король и соловей» – священные слова.Был «соловьиный храм», где всей страны главаИз дохлых соловьев святые делал мощи.Был «Орден Соловья», и «Высшие Права»:На Соловьиные кататься острова   И в соловьиные прогуливаться рощи!   И вдруг, примерно в октябре,В каком году, не помню точно, –Со всею челядью, жиревшей при дворе,   Заголосил король истошно.Но обреченного молитвы не спасут!«Отца отечества» настиг народный суд,Свой правый приговор постановивший срочно:«Ты смерти заслужил и ты умрешь, король,Великодушием обласканный народным.В тюрьме ты будешь жить и смерти ждать дотоль,Пока придет весна на смену дням холоднымИ в рощах, средь олив и розовых ветвей,   Защелкает… священный соловей!»      О, время! Сколь ты быстротечно!Король в тюрьме считал отмеченные дни,Мечтая, чтоб зима тянулась бесконечно,И за тюремною стеною вечно, вечно   Вороны каркали одни!Пусть сырость зимняя, пусть рядом шип змеиный,Но только б не весна, не рокот соловьиный!Пр-роклятье соловьям! Как мог он их любить?!О, если б вновь себе вернул он власть былую,Декретом первым же он эту птицу злуюВелел бы начисто, повсюду, истребить!И острова все срыть! И рощи все срубить!И «соловьиный храм» – сжечь, сжечь до основанья,      Чтоб не осталось и названья!И завещание оставить сыновьям:   «Проклятье соловьям!!»

Вот то-то и оно! Любого взять буржуя –При песенке моей рабоче-боевой  Не то что петухом, хоть соловьем запой! –Он скажет, смерть свою в моих призывах чуя:«Да это ж… волчий вой!»Рабочие, крестьянские поэты,   Певцы заводов и полей!Пусть кисло морщатся буржуи… и эстеты:Для люда бедного вы всех певцов милей,И ваша красота и сила только в этом.   Живите ленинским заветом!!

Тяга*