Комендантский патруль - Артур Черный

Но, когда я шагнул на порог опостылевшей комнаты, моя радость тихо и незаметно улетучивается. Меня одолевают видения прошлого.

Все это было когда-то очень давно, то ли в старых кинофильмах, то ли в собственной жизни… Насквозь простреленные, рваные, износившиеся армейские брезентовые палатки, те нищие, одинокие горные заставы на семи ветрах, их секущие реки холодных дождей, что, переполнив окопы, топили нас по ночам в грязных лужах, те загаженные, пропитанные военщиной вокзалы и аэродромы, где мы так часто, смирившись с лишениями, изнывали от жары и холода, те чужие, не ко времени, неоправданные смерти наших товарищей, которые еще до сих пор приходят в снах, до сих пор что-то спрашивают, зовут с собой… Память о непрекращающейся чехарде пережитых дней настойчиво тащится вслед за каждым моим движением, за каждым моим вздохом.

Все это было как будто и не со мной. Столько событий прошло между этими тремя походами, что порой кажется, пробежали целые вереницы годов, так состарившие и истрепавшие душу. А на самом деле все это спрессовалось, уложилось в каких-то четыре года. Но как не похожи и как далеки они друг от друга! Тот девятнадцатилетний сержант, мальчик с голубыми глазами, замкомвзвода третьего взвода первой роты, и сегодняшний, с состарившимися глазами лейтенант, участковый города Грозного. Какая глубокая пропасть лежит теперь между нами! Как бы я хотел увидеться, поговорить с этим сержантом, что сейчас спокойно смотрит на меня с неясной фотографии того трудного 2000 года. Словно другой, незнакомый человек сидит там на самом краю каменного обвала, подобрав под себя камуфляжные брюки. Это он, не вернувшийся с войны солдат, с детства напичканный книжками о боях, героях и подвиге, воображавший в мечтах себя Суворовым, Спартаком и Македонским, всю молодость настырно тянул за собой груз неоплатных долгов, что так твердили ему о чести и патриотизме. Это он, кровожадный, отчаянный головорез, привел меня сюда.

Давно уже нет в живых того, на кого смотрю я сейчас. Его патриотизм, задавленный продажностью этой войны, исчерпал себя еще раньше, чем кончился первый поход, его кровожадность, пресытившаяся людскими смертями, угасла и умерла еще до того, как была познана первая жажда мщения, идеалы, подвиги, герои, все это умерло и было растоптано вместе с ними. Осталась лишь честь. А с ней, еще больше и огромней ее, безмерная, могильная усталость жизни, весь путь которой оказался путем к смерти. Она-то, эта смерть, и несла его сюда, она-то и бесновалась, безумствовала в своей изначальной ненависти ко всему живому, она, вложив в руки никак не остывающее оружие, шла впереди его убивать…

Что же ты натворил?! Что же ты наделал, сержант?!.

Первый выезд СОГ уже ближе к вечеру. На Ханкальской в одном из сломанных домов, наспех и плохо замаскированный в щелях выгнувшихся стен, ржавеет забытый хозяином автомат. Сплошной кусок рыжей коррозии, со сгнившим, рыхлым прикладом, вылезает из лохмотьев истлевшего тряпья. Пэпээсники полка, от тоски своей службы лазившие по дворам за черешней и там нашедшие оружие, наотрез отказываются подписываться под объяснением об обстоятельствах находки, но настойчиво требуют подать в оперативную сводку их фамилии, которые, опять же, не говорят, боясь попасть на бумагу. Между нами даже возникает тихий конфликт. Следователь-чеченец, исчерпав весь запас спокойствия, быстро и горячо шепчет: «Ну, бестолочи!» — после чего идет на хитрость:

— Вы пока фамилии не скажете, никто не узнает, кем найден автомат. А чтобы документально закрепить находку, надо ваш рапорт и объяснение хотя бы от двоих, тогда и мы уже сообщим вашему командованию о раскрытом преступлении, и вам будет объявлена благодарность. А иначе мы уезжаем и автомат забираем с собой.

При словах «раскрытое преступление» и «благодарность» неграмотные, собранные по горным да лесным аулам пэпээсники, умеющие только хорошо стрелять и драться, ненадолго задумываются и идут нам навстречу. Самый старший из них, ему около тридцати лет, назначает на написание рапорта помоложе, а еще двоих, лет по двадцать, ведет ко мне подписываться под объяснением. Возможно, сам он ни читать, ни писать не умеет. Да и его товарищи, не слишком далеко ушедшие по дороге грамотности, напряженно, со скорбными лицами пыхтят над никак не поддающимися ручке строками.

Пока тянется вся эпопея со спором и уговорами, я успеваю нарвать полную кепку пыльных, перезревших черешен, что приятно и сладко мнутся на языке.

Мимо нас, прижимая встречный поток к обочинам, проносится серая колонна могучих армейских БТРов. Медные кудри пыли жирным шершавым облаком плывут из-под их колес, распадаются на мелкие огненные клоки и солнечные паутинки.

Ежедневным парадом грустного вечернего построения выходит командовать красивый, статный Рэгс. Нищая, убогая душа, сидящая внутри этого тела, сонно вылезает наружу, медленно командуя:

— Э! Равняйсь! Равняйсь, э!..

Веселое, не в пример постным фразам Рэгса, настроение колышет неровный двигающийся строй. Никто, по обыкновению, не слышит, о какой новой чепухе мелет сегодня казенный язык подполковника, каждый занят итогами своего личного истекшего дня. Еще пытаясь завладеть общим вниманием, Рэгс отчаянно что-то булькает, путается и, наконец, через полчаса беспрерывного монолога несет откровенную чушь:

— …А вот когда люди умирают, надо соблюдать минуту молчания, а не галдеть!

От бескрайнего недоумения отдел мгновенно умолкает. Участковый Киборг кричит из строя:

— А кто умер-то?

Но на это Рэгс ответить не может, потому что в отделе сегодня никто не умирал. Забыв о прежней фразе, он начинает скулить дальше:

— …Надо уважать строевой устав, надо стоять в строю тихо… как на похоронах…

Спрятавшийся за тройной шеренгой рядов наглый Опер кричит в спину Рэгсу на весь плац:

— Долго стоять еще будем?!

Неслыханная наглость унижения для настоящего, самого строевого, самого боевого офицера милиции Рэгса! Еще добрых двадцать минут, раскипяченный, как самовар, он напрасно пытается выведать у оперов имя наглеца. Смех и оживление царят в службе уголовного розыска. Унизительное, неприглядное зрелище упавшего на дно общего презрения командира.

Обиженный, с посеревший лицом, но не сдавшийся нам Рэгс, насупившись, произносит:

— Я и так никогда в вашу работу не вмешиваюсь, а вы работать не хотите…

Потому и не хотим, что никто в нее не вмешивается. Ни помощи, ни поддержки.

17 июня 2004 года. Четверг — 18 июня 2004 года. Пятница

В 03.00 дежурный Капитан-Кипеж поднимает по тревоге весь состав СОГ.

Заправляясь на ходу, потягиваясь и зевая, мы нехотя идем. Перламутровые летние звезды торчат на синем покрывале оплавленного по краям неба. Бархатное, густое тепло колышется в кронах будто вздыхающих над нами тополей. У самого крыльца, уперев руки в дно узких карманов, невесело и устало что-то рассказывает молодой чеченец.

Около часа назад он, сотрудник милиции, водитель какого-то республиканского министра, рядом с домом вышел на улицу покурить. Тут перед ним выросли двое в камуфляжах, с оружием и в масках, откуда они появились — он не понял до сих пор. Опешив от неожиданности, произнес только одну, невероятно опасную здесь фразу:

— Да вы что? Я же сотрудник…

Без всякого акцента, без запиночки, на чистейшем русском языке он услышал такой же полный и содержательный ответ:

— Да до хрена вас тут, таких сотрудников! Давай удостоверение и пистолет. Живо!

Душевные колебания чеченца рассеяла пущенная в воздух очередь. Он отдал и пистолет, и милицейские корочки.

Перебирая в памяти все грехи прошлых лет, бесцельно прожитых Капитаном-Кипежем, мы грубо и долго материм его бездумную, слепую исполнительность, отправившую нас искать стреляные гильзы, да по дороге сюда передавшую в прямой эфир точный адрес нашего местонахождения.

Ковыряясь носками сапог в земле, мы нехотя, без пользы для дела слоняемся по кругу. Ищем гильзы.

Уставший первым от такого занятия следователь, командует отбой, и мы возвращаемся в отдел.

Я не успеваю даже добраться до подушки, как Кипеж, проинструктированный с вечера командованием комендатуры, пораньше направляет меня в инженерную разведку.

Почти целый час я сижу в облупившейся от времени и непогоды беседке-курилке комендатуры. Никто здесь и не торопился начинать разведку раньше на час. Уже при мне, уставшем от ожидания, на улицу из своих бараков выходит заспанная рота. Смуглые, полуголые тела под окриком ретивого сержанта в шахматном порядке выстраиваются на плацу на утреннюю зарядку.

Смотря на машущие руками, прыгающие, кривляющиеся на бетонке худые фигуры солдат-срочников, я невольно вспоминаю, как шесть лет назад, в страхе опоздать на эту проклятую зарядку, сам летел в 06.00 по лестницам пятиэтажных казарм города Омска.