В стране цветущего граната (СИ) - Миллер Люсинда

Он хотел сам проверить, насколько велико ее негодование. Она не давалась. Смыкала губы. Он был неотступен. Его язык прорвал оборону, пробившись с фланга. Захватил форт, не применяя тяжелой артиллерии, обаянием, настойчивостью, нежностью. Она сдалась. Такому победителю грех было не поддаться. Селим подтянул девушку к отмели, почти бросив на песок. И впал в неистовство. Он хотел её давно, а сейчас настал предел и если не финиш, то надо немедленно сходить с дистанции, а он не смог с собою бороться. Уже не мог. Мокрая одежда мешала, он рвал то, что не снималось, Люция пыталась справиться с пуговичками на его рубашке, пальцы были непослушны, но она не сдавалась. Звонок звонил тревогу, что не то место, не те обстоятельства, но она поспешно заглушила его. Негодование уступило желанию, так давно находившееся в латентном состоянии, и она отдалась воле момента. Селим, не удержавшись от вида торчащего соска через мокрую ткань, жадно припал к нему ртом. Контраст холодного с горячим был взрывным. Люция прогнулась, ладони сжали его курчавую голову. Он зарычал, прикусил чуть, нехотя оторвавшись, с дрожью в голосе сказал:

— Если ты меня не остановишь, мы пойдем до конца.

Она только кивнула.

— Ты потом не простишь меня и себя, — пытался достучаться он до неё. Она одними губами прошелестела:

— Не останавливайся.

Они могли заняться любовью на ложе из хлопка, шелка и льна. Но инстинкт застал их врасплох и здесь на лоне природы в первозданном раю, подобно Адаму и Еве, они обрели друг друга. Лишь небо и море стали свидетелями таинства. Мягкое и твердое, податливое и настойчивое, зовущее и идущее. Люция запустила пальчики в кудряшки его густых волос, привлекая к себе, Селим ухватил её манящие нюдовые губы, отдаваясь нежности лепестков. Руки его блуждали по её телу, жадно, хаотически, на ласки не было сил. Кое-как оторвавшись от её рта, предупредил:

— Я сейчас войду в тебя.

Она взглянула в его глаза и лишь всхлипнула, боясь словами разрушить шарм мгновения. Тут же ощутила резкий толчок страждущей плоти, подалась навстречу. Увидела, как Селим смежил веки, замер, сдерживая свой натиск, давая привыкнуть к нему. Люция шевельнула бедрами, сжала мышцы внутри и он, не сдерживаясь более, поддался её чарам. Движения нашли друг друга. Любовный маятник раскачивался все резче и достигнув своего максимума, сделав переворот, застыл. Оба замерли, вздрогнули. Апогей накрыл одновременно. Девушка вскрикнула, несколько раз прошептала его имя, точно молитву. Селим вбирал её вершину глазами, ушами, ладонями. И не было ничего прекраснее увиденного им в жизни, чем плачущая от счастья женщина под ним. Ослабив своё ликование, дал волю себе, сделав глубокий окончательный выпад, вышел из лона, излив свою лаву на её бархатистый живот. Люция к этому моменту, обретя разум, с жадностью взирала на гримасы любовной лихорадки любившего её мужчины.

— Девочка моя, ты такая нежная, — он освободил ее от тяжести своего тела, приподнявшись и съехав на бок.

Сейчас, глядя на стихийное состояние её одежды, дикую обстановку, устыдился. Только её сияющий взгляд давал надежду, что он будет прощён. Люция, с трудом приподнявшись на локтях, дотронулась до его затылка,

— Селим, что с тобою? Тебе не понравилось? — испугалась Люция.

Он резко вскинул голову, обдав янтарной вспышкой глаз. Светилась в них любовь и боль. Любовь понятна ей была, но боль… Он усмехнулся, бережно поправляя подол ее смятого мокрого платья, что впопыхах даже не успел снять.

— Ты шутишь, да? Я просто обезумел и нет прощенья мне, ретивому коню.

— А, вон ты что. А я уж испугалась, что пришлась тебе не по нутру, — и рассмеялась. — Селим, послушать нас, мы будто бы шекспировские герои, почти стихами говорим.

— Ага, любовь поэзию рождает. Мне правда стыдно, дорогая, признаться стоит, некрасиво поступил. Хотя и рад безумно. Тебе не понять, в какой бардак ты превратила мою жизнь, — он говорил почти осуждающе, хотя руки ласково бегали по одежде и по обнаженному телу, которое он любил, и винил, что поддался.

Люция нахмурилась, слушая раскаяние:

— Хорошо, Селим, я поняла, что ты беспокоишься за стабильность своей души.

Резко поднявшись на ноги, пошла искать утраченную обувь.

— Люц, постой, ты меня не поняла.

Он догнал её и, выхватив из рук шлепки, поплелся рядом, боясь прикоснуться. Она пыталась собраться с мыслями и попутно отыскать свое белье, но тщетно, похоже его слизали волны.

— Ну, зашибись, похоже я осталась без трусов! — в отчаянии всплеснула руками.

— Да и х*..р с ними, куплю тебе десяток других, только прости меня.

— За что ты просишь прощения? Ты жалеешь, что у нас случилось?

Она стояла в шаге от него, разозленная на его реакцию.

— Нет! Это было прекрасно, я словно получил все подъёлочные подарки разом, только теперь не знаю как все уместить в ладонях, — и усмехнулся сравнению. — Но буду жалеть, где произошёл наш первый секс и корить себя за не выдержку.

— Только из-за этого?

— Угу.

— Принято. Ты прощён, — ее лицо просветлело. — Мир?

Он потянулся к ее рукам, завладевая пальцами:

— Мир…

— Пошли в машину, ты простудишься в мокром, — и, потянув, ускорил шаг.

— Ах, Селим, но как мы в таком виде попадем в дом? Что скажут родители, они же в шок придут.

— Не переживай, отца скорее всего нет, а маме скажешь, что случайно поскользнулась в море, стоя на валуне.

— Ага и блудливый Каспий снял с меня стринги!

На что Селим заржал, представ эту картину, и тут же смолк, подумав о другой: как он поедет с ней рядом зная, что под платьем ничего нет. Тяжело вздохнул:

— Ну ты же морская нимфа у нас, а они белье не носят, че ты переживаешь?

За что получил два удара кулачком по спине. Они изображали борьбу, точнее девушка пыталась драться, а парень предотвращал ее попытки его нокаутировать.

Буря душу тихо кроет,

ее струны бередя.

Ева изгнана из рая-

ты теперь моя!

Глава 15

Будур

“Актриса временного театра” — как назвала себя Люция. Полночи прокрутила варианты оповещения своего мужчины, а он теперь им стал, о своей мелкой роли. Вчера они едва нашли силы для прощания, незаметно касаясь друг друга за ужином, или проходя мимо. А перед сном писали в чате сладкие смс-признания. По возвращению в дом повезло. Он пустовал. Все разбрелись по делам. У девушки возникло чувство воровства и украденным было доверие родителей Селима. А сейчас, стоя напротив зеркала, она собиралась украсть спокойствие их сына.

Услышав стук в дверь, открыла. Селим, приняв душ, стоял в ожидании своей нереиды[7], словно морской конёк:

— Привет! Ты чего так долго спишь, я уже извелся. Мы сегодня завтракаем без родителей, но братец дома.

И не дожидаясь ответа, жадно накинулся на нее, в удивлении приоткрытый рот. Люция подалась к нему всем корпусом, тая, как снегурочка на костре.

— Девочка моя, я не смогу удержаться, если не прекратишь так целовать, — слегка отодвигаясь, прекратил слияние губ, Селим. — Сначала надо изгнать демона из дома.

И, подмигнув, потащил за руку вниз.

Люция за завтраком получила сообщение-напоминание от Мирель, об их постановке сказки. Люция поняла, что тянуть с разговором больше нельзя, почти скороговоркой выпалила:

— Селим, я тебе забыла сообщить одну новость.

Обладатель имени напрягся, не донеся бутерброд до рта, выжидающе посмотрев на собеседницу.

— Как ты знаешь, девушки твоих друзей втянули меня на участие в спектакле на тему сказок Шахерезады, — и, убедившись, что он ее слышит, продолжила. — И сегодня мы должны выступить на сцене Сумгаитского университета после обеда. Подарок выпускного курса. Понимаешь?

Селим слышал хорошо, но с пониманием случился провал. Дожевал бутерброд.

— Повтори, — потребовал.

Она продублировала.

— Ты настолько слилась с моим городом и друзьями, что вызвалась участвовать в сценке?! — он не верил услышанному.