День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

его им — будь что будет, но только чтобы здесь, возле нее… «Ах, нет…» Она опять испугалась. За него, за себя, за детей. Ей вдруг опять сделалось одиноко и пусто — ах, нет, ничего уже не поправишь, разве только тягостнее будет, нет, нет, с ним словно и к ней крадется смерть… «Не дай ему помереть, господи, подари мне такую милость, век стану молиться, денно и нощно, ничего не хочу больше, только не дай ему помереть». И Ольга, сдерживая рыдания, не в силах дольше выдержать печального его взгляда, отвернулась и поплелась к дому.

В глазах Фомы стояли крупные слезы. Он смотрел ей вслед, а видел одно только бегущее под ноги поле и маленького человечка на нем с пастушьим хлыстом наперевес. И ясно, отчетливо слышал голос, знакомый, с приятной картавостью, голос доктора, доносящийся откуда-то снизу, из глуби. Он пытался припомнить, какие слова, уходя, написал ему напоследок, ему казалось это важным, он напрягал ослабевшую память, и так ясно встало перед глазами…

ТОВАРИЩ ДОКТОР ПРОСТИ К 8 ЧАСАМ НЕ ПОСПЕЮ К 10 ЧАСАМ К 12 ЧАСАМ НЕ ПОСПЕЮ ТАКЖЕ

ДУША БОЛИТ ЧТО НЕ ПОСПЕЮ И ОБМАНУ ТЕБЯ ТОВАРИЩ ДОКТОР ПОМЕРЕТЬ НА ВОЛЕ УДУМАЛ А ТО БЫ ПРИШЕЛ РАЗ ДОЛЖОН

ТОВАРИЩ ДОКТОР ПРОСТИ ХРИСТА РАДИ К 2 ЧАСАМ К 4 ЧАСАМ К 6 ЧАСАМ НЕ ПОСПЕЮ ТАКЖЕ

ДУШОЙ БЕСПОКОЕН ЧТО ДОЛЖОН А САМ ОТ ТЕБЯ ИДУ И СПАСИБО НЕ ГОВОРЮ

ПИСАЛ В ПОЛНОМ РАЗУМЕ

ПАСТУХОВ ФОМА ФАДЕИЧ

ШАЛУНЫ

(Весна сорок седьмого)

Алексей чем свет угнал со двора полуторку Герасима и, лихо промчав по пустому шоссе до Щелкова и обратно, теперь разворачивался во дворе, ставя ее на место. Увидев на крыльце Павла, соседа, Алексей удивился — вот бухтей, уже на ногах.

В стеганой безрукавке, накинутой на голое тело, драных, изжеванных галифе, без ремня и сапог, в белых шерстяных носках с галошами, Павел при чуть брезжущем свете отчаянно щурился, словно век просидел в погребе, и шамкал кривыми губами, пытаясь поймать на зуб волос из рыжих густых усов. «Чудной мужик, — про себя сказал Алексей. — И лыбится. А чего лыбится? Небось Марья с постели спихнула, а он лыбится».

— Лешка! — вдруг закричал Павел, глядя не на Алексея, а куда-то на церковную луковку. — Где снег? Куда он, дьявол, делся?

— А дождь смыл. Ночью.

Алексей обошел машину, осмотрел, и опять услышал, как Павел закричал:

— Поди, весна!

— Да вроде рано. Еще поборются.

— А теплынь-то, глянь! — Павел почесал загривок, охнул, потом почесал себе грудь. И снег ушел. Чудно. Вчера только был, и на тебе — где?

— Чего вылез-то? — спросил Алексей, подойдя к крыльцу.

— Да надо, знаешь, — Павел хохотнул в усы. — Закусь вышла. Вот к вечерку придешь, печенкой угощу.

— Ух ты-ы! Гимлера? — заинтересовался Алексей. — И когда?

— А сейчас.

— Так это. Помогу, что ли?

— Сиди ты, помогу. Гуляй. Выходной небось, не понедельник.

— Приду, чего там. Пошамать забегу только, а то сутки говею.

— От ты, понимаешь, какой. Мужики же придут, сватья. Справимся.

— А ты не гони, Павло. Авось не помешаю.

— Ну, гляди сам. Раз охота.

Мотнув гривой, Навел соскочил с крыльца и, обернувшись, посмотрел Алексею вслед, покуда тот не скрылся в доме: «Чудной мужик. Нужда ему возиться. Гулял бы да гулял себе». Вздохнул. «И снег ушел. Природа!» Павел еще раз окинул взглядом двор и пошел за угол к сараю, скользя в галошах по жидкой земле, махая, как утопающий, голыми руками.

Он отпер сарай, отворил дверь настежь и, подкатив камень и прижав им створку, чтобы не дергалась зря, сел на приступок точить ножи.

В тесном закуте шумно сопел и ворочался Гимлер.

Неслышно подошла Марья, жена Павла. Посыпала курам и сейчас же, гремя пустыми ведрами, убежала. «Негодница моя, — улыбнулся себе в усы Павел. — Вот хоть и злая, а шустрая».

Боров нехотя встал, распрямив попарно короткие ножки. Его жирное брюхо проснулось и закачалось, цепляя солому подстилки.

Павел поднялся, раскрыл калитку и вытолкал борова вон, на грязь.

Марья аккуратно, без плеска, вылила из ведер воду в деревянное корыто и побежала за водой вновь.

Зевая по дороге, пришли мужики: Никита, Фрол, Сашка. Поздоровались, сели на чурбачки, закурили. Никите не нравилась такая слякоть, он пожалел, что растаял снег, а Фрол ему: «Фуфло ты и есть фуфло». Павел опять взялся жикать оселком, молча улыбаясь себе в усы. Сашка, со стоном зевнув, сказал:

— Сон нынче видал. Поп на стадион приперся, сидит один на лавочке, будто дремлет. В рясе, с крестом на животе, ну, в общем, поп. Подзывает меня — гляди-ка, говорит. Спятил, думаю, — чего глядеть, одна трава. Он мимо меня давай матом крыть: изыди, мол, сатана, изыди. Слышу, впрямь гул какой-то. Танки въехали, рядком по трое, а за ними рыжие немки в трусах, бегуны вроде, с автоматами под грудями…

— Должно, перепил, — заметил Фрол.

— Ты слушай дальше.

— Мастер загибать. Небось поп их всех крестом уложил?

— Да дай ты человеку соврать, — заступился Никита. — Все потеха.

Павел хихикнул.

— На кой они у тебя в трусах-то? — сказал он. — Телешом да за танками, и чтоб серенады пели.

— Вам всё хи-хи, — обиженно произнес Сашка. — Я своей Анке рассказывал, так она от страха под кровать уползла.

— Может, чего искала? Тут подошел Алексей.

— Привет, субчики! — и с каждым поздоровался за руку.

— А ты чего спозаранок?

— Не спится. Пошалить охота.

— Сын у него, — сказал Павел. — Давеча привез.

— Нашалил огольца.

— Молоток, — сказал Фрол. — Вон Никита пять раз принимался и все мазал.

— Мазило. Бракодел.

— Все бы им ржать, — сказал Сашка. — А чем дочь плохо?

— Баста! — прервал всех Павел, осторожно пощупав пальцем горячее лезвие длинного, как меч, ножа. — Кричи, роднуля, капут.

Мужики разом кончили пустой треп и повернулись к Гимлеру. Под их взглядом боров с наслаждением взрыл пятаком мутную жижу в неглубокой канавке и повалился в грязь на бок, томно щуря оплывшие глазки. Сашка присел возле него на корточки, почесал.

— Сы-ы-ытенький… Хоро-о-оший. Ги-и-имлер.

Фрол и Никита зашли с другой стороны.

— Чего-то, ей-богу, жалко, — сказал Павел.

— Ничего себе, — сказал Никита. — Моего колол — не жалко.

— То твой, — Павел присел на одно колено. — Ладно, держи.

Все четверо упали на Гимлера сверху, выламывая ему ноги, зажав под мышками копыта. Боров хрюкнул и дернулся, порываясь встать.

— Давай! — гаркнул Фрол.

— Все… командиры, — хрипел Павел. — Держи знай.

С испугу боров сильно рванулся и завизжал. Фрол саданул локтем Никиту и сам чокнулся с Сашкой лбами.