Письма русского путешественника - Владимир Буковский

Но если много глупостей насочиняли про англичан и швейцарцев, про итальянцев и немцев, то уж про русских наврали невпроворот. Оттого-то все споры эмигрантов после пятого стакана неизбежно возвращаются к одной и той же теме: в чем же наше отличие, наша вина? Что же такое неуловимое делает их здесь свободными, а нас там всех — от Брежнева до последнего зэка рабами?

Я не имею сейчас в виду отличий внешних, известных многим и как бы лежащих на поверхности. Кто же сейчас не знает, что у нас жестокая диктатура единственной партии, своей сетью пронизывающей все общество, а всесильное, всеведущее КГБ завершает почти буквальное сходство с орвелловским «1984»? Тоталитаризм по определению — предельная концентрация в одних руках всех видов власти; политической, административной, экономической, военной, духовной. Но этого знания мало. Неизбежно возникает вопрос: как же такой монстр еще существует в конце XX века? На чем он держится? Не заслуживает ли всякий народ того правительства, которое он имеет? Может, есть в нас самих какие-то качества особые, делающие его существование возможным, а то и оправданным, — качества, которых нет у более цивилизованных народов?

Существует много прописных истин, клише, при помощи которых все как бы прекрасно объясняется. Но приглядишься — и нет этих рецептов. Как в том анекдоте про столетнего деда, к которому пришли из института геронтологии, чтобы узнать секрет его долголетия.

— А все дело в воздержании, — говорит наставительно дед, — я вот всю жизнь не пью, не курю, с женским полом не связываюсь…

Тут за стенкой, в соседней комнате раздается грохот, ругань и женский визг. — Что это? — удивляются геронтологи. — Да вы не обращайте внимания, успокаивает их дед смущенно. — Это мой старший брат домой вернулся. Такой непутевый: всю жизнь курит, пьет и дебоширит.

Принято, например, считать, что на Западе люди добрее, терпимее. Что ж, спору нет, добрых людей здесь много. Советские сказки о холодном, эгоистичном мире капитализма так же далеки от реальности, как и россказни об умирающих с голоду безработных. Отзывчивость к чужому горю, готовность помочь — черта чисто человеческая, от системы управления не зависящая. Но как сравнить? Скажем, у нас семья из пяти человек ютится в одной комнатенке, а парализованную бабушку все-таки не отдадут в старческий дом. Стыдно будет друг другу в глаза глянуть. Здесь же это почти правило. В лучшем случае оставляют стариков одних доживать свой век, сами же переберутся куда-нибудь еще. Открытку на Рождество, на Пасху, ну и заедут как-нибудь раз в несколько лет. Конечно, и у нас такое может случиться, да только это все заметят. Скажут: ага, на этого человека в беде полагаться не стоит.

Наверно, в том и вся разница: беды у нас много, большинство людей знает, что это такое. А потому больше таких, кто отдаст последнюю рубашку. Здесь же чаще получается, что своя все-таки ближе к телу.

В быту здесь, пожалуй, больше терпимости у людей — вернее, меньше раздраженности, У нас, скажем, ошибешься телефоном — облают скорей всего, на ногу наступишь — тоже. Хамство в сфере обслуживания легендарное. Здесь же за один день услышишь (и сам скажешь) «спасибо», «извините» и пр. больше, чем за всю жизнь в Москве. Бесконечные очереди и постоянные неприятности, безысходная, беспросветная жизнь наполняют человека таким зарядом злобы, что тронь его только — взорвется. Отсюда же наша заученная грубость, напористость. Ведь пока продавца в магазине не облаешь — не услышит. Мягкий, вежливый человек у нас просто не выживет. Отсюда же, пожалуй, и агрессивность.

В Кембридже практически в каждом колледже есть свое «диско», да еще несколько в самом городе. При этом спиртное продается до закрытия, то есть часов до двух-трех, ночи, тут же в баре, но за три года я ни разу не слышал о сколько-нибудь серьезной драке. Во всяком случае, убит или искалечен еще никто не был. А когда местные ребята побили на улице одного студента поздно ночью, об этом сообщили по всем колледжам как о чрезвычайном происшествии. Представить себе такое в Советском Союзе, где на любую, самую захудалую танцульку парни, как правило, идут с ножами, просто невозможно. И это притом, что спиртное по вечерам вообще нигде не продается, кроме ресторанов, а само ношение холодного оружия карается лишением свободы до одного года. Тем не менее если за месяц никого не убьют или не порежут, то это просто чудо. О простых драках я уж и не говорю. Вражда между «местными» и «чужаками» достигает иногда пропорций настоящей войны. Конечно, дело здесь не только в раздраженности или нетерпимости и, безусловно, не во врожденной агрессивности. При отсутствии какой бы то ни было общественной жизни в стране или реальных перспектив в жизни — что еще делать этим подросткам? Хулиганство становится единственно доступным для них средством самовыражения, средством коммуникации, если хотите. Это их субкультура. У интеллигенции — самиздат и движение за права человека, а КГБ — символ власти. У рабочей молодежи — уголовщина, а милиция олицетворяет государство. Аналогичное явление можно наблюдать в некоторых трущобных районах Запада. Разница лишь в том что весь Советский Союз — одна большая трущоба, за исключением лишь небольших «образцово-показательных», «очищенных» участков страны, куда пускают иностранцев.

Психологи считают фрустрацию наиболее распространенной причиной агрессивности, в особенности фрустрацию сексуальную. В нашем обществе официального ханжества и лицемерия дело не ограничивается одним запретом на порнографию, но и вообще секс, особенно у подростков, как бы вне закона. А при таких ужасающих жилищных условиях, в которых живет средняя советская семья, зачастую ютясь в одной комнате, практических шансов и того меньше. Отсюда необычайная распространенность групповых изнасилований шайками подростков в парках, подъездах, а то и во дворах. На Западе же я что-то почти не слышу о таком виде преступления.

Словом, несмотря на чрезвычайно высокую преступность (в среднем за все годы существования советской власти у нас никогда не было меньше 2,5–3 млн. заключенных, т. е. примерно 1 процент населения страны), нельзя сказать, чтобы мы были более агрессивны по своей природе, поскольку причины этой преступности в основном социальные. Скажем, в США, где социальные условия несравненно благоприятней, а преступность значительно ниже (примерно 400 тыс. заключенных), число убийств, совершаемых в год, все-таки больше, чем у нас. В то же время преступность среди американцев восточноевропейского происхождения гораздо ниже средней по стране.

Однажды в Нью-Йорке я стоял в очереди на такси, как вдруг пошел сильный дождь. Моментально вся очередь превратилась в клубок дерущихся людей. Подходившие машины брали с боя, причем хуже всех были женщины. С истеричным воплем они кидались в самую кучу, распихивая всех. Ситуация была как на тонущем корабле, и только полиция смогла восстановить относительный порядок. Подобные эпизоды я наблюдал несколько раз в Америке. Конечно, трудно обобщать по таким сценкам, однако у нас, при всей жуткой загруженности городского транспорта, такого все же не увидишь со времен второй мировой войны. Давка, конечно, бывает жуткая, виснут на подножках, ругаются, но все-таки какое-то подобие очереди неизменно соблюдается. Тем более нет у нас этой специфически женской агрессивности, весьма типичной для Америки.

В связи с вопросами преступности и терпимости чрезвычайно любопытно сравнить отношение к преступникам со стороны общества и правительства. Как-то, включив телевизор, я услышал совершенно невероятное сообщение. Министр внутренних дел Англии (который, кстати, здесь считается страшным «реакционером») объявил, что поскольку тюрьмы переполнены, то нужно меньше сажать и больше отпускать досрочно. Всего по стране в этот момент было около 45 тыс. заключенных, то есть 0,08 процента населения. А кроме того, сказал он, содержание одного заключенного в день обходится в 200 фунтов, и это слишком дорого для казны.

«Бог мой, — подумал я, — ведь это же мне все снится. этого не может быть в действительности. Сейчас надзиратель застучит в дверь ключом и заорет: „Па-а-адъем!“ Я расскажу ребятам в камере свой сон, а они будут хохотать: „Чего придумал, надо же! Места мало… дорого стоит… Приснится же такое!“»

У нас ведь тюрьмы резиновые: где при царе сидело двое, сейчас — по меньшей мере пятеро. Да и что за проблема — тюрьмы переполнены! Согнать зэков под конвоем, оцепить — и чтоб в две недели лагерь был готов. Колючей проволоки, что ли, не хватает в стране?

Слыханное ли дело — 200 фунтов в день! Да все Политбюро коллективно повесилось бы на кремлевской стене от такого оскорбления. Зэк должен доход приносить, обогащать народное хозяйство. За двести фунтов любой надзиратель сам себя в карцер запрет и выходить откажется. Вот так реакционный министр! С другой стороны, отношение общества значительно жестче, чем у нас. Смертная казнь существует всего в нескольких странах: во Франции, в некоторых штатах США — и применяется неохотно. В Англии она отменена, однако до сих пор существует довольно сильное движение за ее восстановление. Здесь вообще верят в наказание. Даже телесное наказание в школах формально не отменено, хоть и редко применяется. Но любопытно, что среди родителей популярны те школы, где оно применяется чаще. Значительно больше желающих отдать туда детей — такие школы обычно процветают финансово.