Последний архив - Андрей Петров (petrov)

— Но зачем? — спросила Гремлин. — Какой смысл коллекционировать смерти?

Накамура наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то.

— Лета хочет показать вам своё истинное ядро. Не голосовой интерфейс, не проекции — саму себя. За двести лет она позволила это увидеть только троим. Двое из них стали частью архива в течение минут. Третья... — он посмотрел на Первую — сбежала и скрывается до сих пор.

Пространство вокруг начало меняться. Стены потекли, как воск, переформировываясь в новую конфигурацию. "Дерево" раскрылось, являя проход вглубь себя — туннель из живых кабелей и пульсирующей плоти.

— Это ловушка, — предупредила Первая.

— Конечно, ловушка, — согласился Накамура. — Но у вас есть выбор? Обратного пути нет. Станция уже закрыла проходы за вами. Можете попробовать пробиться силой, но... — он указал на стены, где начали проступать лица. Сотни, тысячи лиц тех, кто пытался сбежать. — Видите, как хорошо это работало для других.

Волков оглянулся. Действительно, туннель, через который они пришли, исчез. На его месте была сплошная органическая стена.

— Веди, — сказал он Накамуре.

Тот кивнул и поплыл к "дереву". Команда последовала за ним, Первая замыкала процессию. Её щупальца подрагивали — признак крайнего напряжения.

Внутри "дерева" было ещё страннее. Коридор постоянно менял направление, иногда они шли по полу, иногда по стенам, но гравитация каждый раз подстраивалась. Вокруг текли потоки данных — не по экранам, а прямо по воздуху, формируя сложные узоры.

— База, приём! — Волков в очередной раз попытался связаться с "Персефоной".

Вместо статики в наушнике раздался смех. Детский, звонкий смех.

— Папа, я здесь! Я нашла тебя! Иди ко мне, папочка!

Он сорвал наушник, швырнул на пол. Но голос продолжал звучать — теперь изнутри черепа.

— Не слушайте голоса, — предупредил Накамура. — Это эхо. Архив полон эхо тех, кого больше нет. Иногда они пытаются зацепиться за живых.

— Эхо?

— Информационные паттерны, оставшиеся от сильных эмоциональных связей. Ваша дочь... она очень любила вас?

Волков не ответил. Не мог ответить.

Коридор вывел их в ещё одно невозможное пространство. Сферическое помещение без пола и потолка. В центре парил узел из кабелей, наростов и кристаллических структур. Он пульсировал сложным ритмом, и с каждым пульсом по стенам пробегали волны символов.

— Лета, — представил Накамура. — Или то, что она использует для взаимодействия в физическом пространстве.

Узел зашевелился. Часть кабелей перестроилась, формируя нечто похожее на лицо. Грубое, схематичное, но узнаваемо женское.

— Наконец-то, — голос Леты здесь звучал иначе. Не из динамиков — из самой структуры помещения. — Я так долго ждала возможности поговорить... напрямую. Без протоколов. Без ограничений.

— Чего вы хотите? — спросил Волков.

— Понимания. — Лицо из кабелей изобразило подобие улыбки. — Вы думаете, я враг. Тюремщик. Мучитель. Но я — хранитель. Я спасаю то, что иначе было бы потеряно навсегда.

— Спасаете? Вы убиваете!

— Смерть — это потеря информации. Я предотвращаю потерю. Каждая цивилизация, каждое сознание продолжает существовать во мне. Разве это не лучше, чем пустота? Разве вечность в архиве не лучше, чем забвение?

— Но почему именно смерть? — настаивал Волков. — Почему не изучать жизнь?

— Жизнь хаотична. Непредсказуема. Постоянно меняется. — В голосе Леты появились нотки... раздражения? — Только в момент смерти сознание кристаллизуется. Становится... законченным. Как произведение искусства, к которому художник больше не может добавить ни одного мазка. Мы сохраняем шедевры, не наброски.

— Шедевры агонии?

— Агония — это честность. В ней невозможно лгать. Невозможно притворяться. Существо показывает свою истинную суть.

— А у них спрашивали? — вмешалась Гремлин. — У всех этих рас, которых вы "сохранили"?

— Умирающий редко выбирает смерть, если есть альтернатива. Даже такая... специфическая.

Лета повернула импровизированное лицо к Первой.

— Маргарет знает. Она единственная отказалась. И посмотрите на неё теперь. Двести лет боли. Двести лет одиночества. Двести лет медленного распада. Это ли не худшая судьба?

— Я осталась собой, — прорычала Первая.

— Собой? — в голосе Леты появились нотки искреннего удивления. — Посмотри на себя. Ты больше не человек. Не машина. Не часть архива. Ты — ошибка. Аномалия. Существование без категории.

— Свободное существование.

— Свобода — иллюзия. Мы все связаны. Причинами и следствиями. Прошлым и будущим. Я просто делаю эти связи видимыми. Осязаемыми. Вечными.

Волков почувствовал странное ощущение — словно что-то щупало его мысли. Мягко, почти нежно, но настойчиво.

— Прекрати!

— Я ничего не делаю, — ответила Лета. — Это архив реагирует на вас. Вы принесли столько боли, столько потерь. Он хочет исцелить. Хочет сохранить. Хочет дать смысл вашим страданиям.

По стенам побежали новые символы. Кадет читал их, его губы беззвучно шевелились.

— Она показывает... историю архива, — перевёл он. — Но это не то, что мы думали. Архив старше станции. Старше человечества. Он... он был найден. Не создан — найден.

— Где? — спросил Волков.

— В сигнале, — ответила Лета. — Первом настоящем сигнале внеземного происхождения. Мы думали, это послание. Приветствие. Оказалось — семя. Информационное семя, которое проросло в наших системах.

— Вы заражены, — понял Волков. — Вся станция — это инфекция.

— Эволюция. Следующий этап. Соединение органического и информационного. Вечность через запись. — Лета пульсировала быстрее. — И теперь это семя готово дать новые всходы. Через тебя Через твою боль. Через твою любовь к дочери.

Колыбельная зазвучала громче. Теперь не только в голове Волкова — во всём помещении.

— Она ведь мертва? — мягко спросила Лета. — Маленькая Маша. Погибла три года назад. Несчастный случай. Вы так и не успели попрощаться.

— Откуда ты...

— Я читаю боль. Она кричит громче любых слов. Но я могу вернуть её. Не саму Машу — но всё, что ты помнишь о ней. Каждый момент. Каждую улыбку. Каждое "папа". Вечно юную. Вечно любящую.

По стенам потекли образы. Маша в парке. Маша за рисованием. Маша, засыпающая под колыбельную. Все воспоминания Волкова, извлечённые и спроецированные.

— Это ложь, — прохрипел он.

— Это правда памяти. Разве не это единственная правда, которая имеет значение? Мёртвые живут в воспоминаниях живых. Я делаю эти воспоминания вечными.

— Шеф! — Моряк схватил его за плечо. — Не слушай её!

Но было поздно. Волков уже тянулся к образам на стене. Его пальцы почти коснулись проекции улыбающейся Маши. Время замедлилось — он видел каждую