Переулок капитана Лухманова - Владислав Крапивин

«Как он им командует!» — с удовольствием подумал Мак и не удержался, спросил:

— Вы его начальник?

— Я?! Этого еще не хватало! Я его будущий тесть, существует такая «родственная» должность. То есть он жених моей дочери. Что она нашла в этом гауптмане, ума не приложу. Переубедить девицу невозможно. А что нашел он в ней, понятно. У Ларисы двухкомнатная квартира, весьма соблазнительное приданое для полицейского обер-офицера. Но записана-то квартира пока что на меня, вот Аркадий Борисыч и старается не перечить мне ни в чем…

— Хорошо, что вы оказались там, — сказала Маша.

— Мне кажется, это судьба, — серьезно согласился Константин Петрович. — Кстати, что за кораблик вы искали в старом доме?

Матвей коротко объяснил. И подумал, что кораблик — это, возможно, тоже судьба. Неясно только, чья и почему.

Ехали недолго. Но за это время Константин Петрович внес «ясность в ситуацию»:

— Разрешите представиться. Я отставной актер областного драмтеатра. Удальцов моя фамилия. Работал там, пока не снесли старое театральное здание. Ну вы, наверно, его еще помните. Срыли два года назад и построили на его месте чудовищный восьмиэтажный дом для аренды…

— Да! Папа говорит: «Архитектурный монстр»! — вскинулась Маша.

— Он совершенно прав. А взамен старого, любимого всеми горожанами театра воздвигли на главной площади хоромы с колоннами: не то греческий храм, не то обком партии. Городские власти очень гордятся этим «вместилищем искусства», заявляют, что самый большой в России…

— Папа говорит: «Сплошная помпезность».

— Многие так говорят. В том числе и старые актеры. Ну понадобился начальству новый театр — стройте на здоровье. А зачем старый-то ломать? Там был замечательный зал, чудесная акустика. И столько связано с историей города. Но разве чиновникам и бизнесменам нужна история? Им нужны де-еньги… Несколько человек из нашей труппы подали в отставку.

— И теперь больше не выступаете на сцене? — осторожно спросил Мак. Было жаль старика.

— Увы… Иногда только помогаю самодеятельным коллективам в разных клубах. Да порой пишу заметки в городскую газету, в основном ругательные. О том, как рубят на улицах старые деревья и уродуют город… Хорошо, что редактор — мой одноклассник… Друзья мои, вы вот что! Позвоните-ка домой, что задерживаетесь. Пусть не волнуются: я развезу вас по домам. А живу, кстати, недалеко, на улице Володарского. Дом восемь, квартира сорок. В том доме, где книжный магазин «Лебедь»…

Мак и Маша обрадованно позвонили. Мак сообщил Миру, что они задерживаются у «одного знакомого» («дома все объясню»), Маша примерно то же сказала отцу. Никаких тревог уже не было.

Отставной актер Удальцов жил на втором этаже, в двухкомнатной квартирке. Включились яркие светильники, в просторной клетке между окнами запрыгали, застрекотали два зеленых попугайчика.

— Раздевайтесь, любители приключений. Попьем чайку, побеседуем.

Они разделись, шагнули в комнату, стали оглядываться. Книги, книги по всем стенам. Поверх книг — несколько пожухлых афиш, фотографии и написанный масляными красками портрет грузного дядьки в средневековом костюме. Константин Петрович сразу объяснил:

— Это я собственной персоной, в обличии короля Лира. Многие годы была моя любимая роль. Друзья так и звали — Дядюшка Лир или просто Лир. Может быть, и вы станете меня так звать… когда познакомимся ближе. А сейчас в честь знакомства глотнем чайку. У меня есть домашние пирожки с клюквенным вареньем — дочь принесла утром… Пойду на кухню…

— Мы поможем! — подхватилась Маша.

— Не надо, я управлюсь. А вы пока вертите головами, привыкайте к обстановке…

Они стали «вертеть и привыкать».

В комнате пахло сладковатыми травами. Казалось, что от кактусов, которые «толпились» на подоконниках — большие и маленькие, разных форм. Кактус, похожий на колючего рыцаря, был увенчан алым цветком-шлемом. В углу стоял глобус на высокой подставке, на нем была намалевана белилами улыбчивая физиономия (Маку показалось, что слегка знакомая).

В стеллажи был вделан широкий шкаф музейного вида — с завитушками и резными театральными масками на дверцах. Улыбчивыми и печальными. На краю правой дверцы — застекленный снимок. Из широкой ореховой рамки слегка насупленно смотрел старый человек со складчатым лицом и плотно сжатыми губами. Он был в черной фуражке с матерчатым козырьком. На козырьке виднелась каемка из вышитых листиков, а на околыше — обрамленные ветками якорь и герб — командирский знак отличия Морфлота.

— Маш, смотри! Похоже, что Лухманов! Я видел его портреты, похож!

Маша не успела ответить: возник хозяин квартиры с шарообразным самоваром. Самовар пыхтел, как пароходный котел, из-под крышки торчали рукояти двух кипятильников. Медные бока сияли. Константин Петрович утвердил горячий агрегат посреди стола.

— Хороша машина? Производство Тульского патронного завода, двадцать второй год прошлого века. Бабушкино наследство. Жаль только, что некогда раскочегаривать по-настоящему, углями, приходится втыкать электричество.

Мак глянул с вежливым интересом. Но гораздо больше его интересовал фотоснимок.

— Константин Петрович, это Лухманов?

— Он самый, — согласился Дядюшка Лир, отдуваясь, подобно самовару. — Вадик Саранцев своим ФЭДом переснял из журнала — кажется, из «Огонька» — в сорок шестом году. Там была статья по поводу недавней смерти Дмитрия Афанасьевича. Распечатал снимки своим скрипучим увеличителем, подарил каждому из друзей. Потому что капитана Лухманова мы считали командиром ТЭКа, хотя он, разумеется, об этом не ведал… Когда узнали, что умер, был у нас такой траур, кое-кто даже всплакнул украдкой…

Маша осторожно спросила:

— Константин Петрович, а почему вы считали его командиром? Тоже читали его книжку?

— Даже не книжку, а книжки. У него ведь были разные издания: и о плаваниях, и о приключениях, и об устройстве парусных судов. На улице Луначарского работала детская библиотека, ее заведующая, Галина Ивановна, разыскивала их для нас в каких-то особых фондах. Старые библиотекарши любят ребят, которые с виду совсем не отличники, но в душе отчаянные читатели. А мы такими и были… Хотите, покажу нашу компанию?

— Да-а!

Константин Петрович отворил дверцу с капитанским портретом. На ее обратной стороне во всю ширину была пришпилена кнопками фотография нескольких мальчишек. По возрасту примерно таких же, как Мак. Они сидели на поленнице в разных позах: кто подтянул колени к подбородку, кто свесил ноги, кто сел на корточки, а один, длинный и тонкошеий, стоял, возвышаясь над остальными, как одетое в разношенную телогрейку чучело.

Потрепанная была компания, сразу видно, что пацаны из послевоенного времени. Двое в залатанных ватниках и ушанках, другие в пилотках и куцых пальтишках. Один — в разлапистых ботинках, другой — в валенках с большущими калошами, двое — в разношенных кирзовых сапогах, которые казались чересчур тяжелыми на тонких ногах в штопаных чулках. Чулки были коротковаты, между ними и куцыми штанами светлели полоски голой кожи. Мак внутренне поежился, представив, как цапал холод за беззащитные места, — на улице, судя по всему, была ранняя весна, у поленницы виднелись гребешки ноздреватого снега.

Лишь один из мальчишек выглядел поаккуратнее остальных. Под теплой курткой с накладными карманами виден был вельветовый костюмчик с манжетами под коленками. Ботинки — новенькие, а фуражка — с клапанами. Ну прямо заграничные. На груди висел фотоаппарат в чехле.

— Это, наверно, и есть Вадик Саранцев? — догадалась Маша.

— Он самый. А снял нас его отец. Не аппаратом Вадика, а своим, трофейным, на широкую пленку. И напечатал в лаборатории при поликлинике: он был там главный врач-рентгенолог… Видите, какая четкость? Немецкая оптика…

Маша спросила:

— Константин Петрович, а вы здесь где?

— А «мы здесь» вот… — Дядюшка Лир важно указал на крайнего пацана, одного из тех, что в сапогах. С круглыми ушами и треугольным лицом, в натянутой на уши пилотке. Рядом сидел почти такой же мальчишка — тоже в пилотке, такой же остролицый, в таких же «обувках». — А это мой друг, Валька Федорчук, или попросту Чук. Личность удивительная…

— Вы почти одинаковые, — сказала Маша.

— Да, нам хотелось одинаковости. Чук даже где-то сапоги раздобыл вместо старых ботинок, чтобы мы стали еще больше похожи…

— Получилось, — одобрил Мак.

— Снаружи да. А по характерам… Чук не ведал страха и не терпел несправедливости. А я был домашним мальчиком, женское воспитание, робкая натура…

Мак пригляделся к снимку.

— Константин Петрович, на руке у Чука, по-моему, видна татуировка. Вот… Чуть-чуть, но заметно…