Судьбы, как есть - Владимир Кочергин

Он развернулся на сто восемьдесят градусов и вышел в коридор. Захлопнув за собой входную дверь и закурив на лестничной площадке, стал переваривать увиденное, словно какой-то жуткий сон.

Ведь он еще при сборах в дорогу предчувствовал это. Будто все шло по сценарию, задуманному им еще раньше, правда, с некоторыми поворотами, и финал чудной: не он кого-то выкидывает из своей квартиры, а его выкинули, вернее, он вынужден был уйти. На душе было до того противно, что все те какие-то дела по службе, радость встречи с Омском, училищем и дочерью померкли и стали незначительными. Дело-то в том, что он любит, по сей час, свою жену, а то, что ее трогал другой, переворачивает все его внутренности наизнанку, несмотря на то, что там, в Забайкалье, осталась женщина, которая его даже очень устраивала в сексе, да и не только. Но что это с ним? Он поймал себя на мысли поговорить с Мариной и если Марина попросит у него прощения, то он ей все, наверняка, простит.

После, около получасовой прогулки, Владимир снова вернулся и вошел в квартиру, которая когда-то была так для него желанна. В холодильнике он нашел початую бутылку водки и залпом выпил полный стакан. Закурил. Дым поплыл по кухне, ускользая в открытую форточку, а там растворяясь в утреннем и свежем воздухе.

За столом сидел ужасно обиженный человек, несмотря на свои двадцать шесть лет, он выглядел на все тридцать пять. Видимо, те все свои мысли, которые он вез из ЗабВО с собой, плюс эта измена и уход от него жены оставили отпечаток не только на его лице, но они могут оставить отпечаток на всю его карьеру. Что он скажет Дронову, когда вернется домой? Что скажет секретарь парторганизации полка? Еще до отъезда, месяца за три, Закржевский интересовался, где жена? Бродят уверенные слухи о его женщинах, и вообще, не надо, мол, злоупотреблять добрыми отношениями командира и терпением коммунистов.

«Тоже, мать твою, отец родной нашелся, во все свой нос сует. А ведь он прав», — тупо уставясь в этикетку на бутылке, думал Владимир.

Глава 7

Артем Шмелев. Поселок.

После ужина Артем зашел в палату и сразу позвонил жене.

— Люда, что нового по Егору?

— Вчера звонил Цветков из Моздока, насколько я, его поняла, сказал позвонить Зеленину и аккуратно сообщить, что есть некоторые данные, что Егор и лейтенант живы. А как, где и что не сказал.

— Ты звонила Виктору?

— Да! Его не застала. Передала соседу, они с ним в какой-то договоренности.

— В какой?

— Ну, вроде Виктор во Владимире и должен завтра подъехать, а дочь и Татьяну он сказал не беспокоить. Он что-то об этом говорил, когда ночевал прошлый раз у нас.

После разговора Артем в раздумьях прилег на кровать и анализировал услышанное от Людмилы.

— Виктор не может в такие минуты пропасть, для него сейчас кризис в информации хуже смерти. Это значит, он что-то придумал. Виктора Артем любил не только, как друга, но в нем он порой видел, как в технаре, повадки своего отца, которого очень уважал при жизни и страшно переживал, как великую трагедию, когда он умер всего в шестьдесят два года. Имя Виктор — это и имя его отца. Имя, с которым связано его детство, настоящая мужская дружба сына и отца. У отца было трудное детство, с девяти лет рос без отца, но столько в нем было мужества и мудрости, что Артем до сих пор мысленно советуется с ним. Правильно ли он поступил, а что бы сказал Батя? А начиналось все с поселка Широкая Падь на острове Сахалин.

Поселок Широкая Падь располагался южнее города Александровска на сто пять километров и являлся районным центром. В те времена по берегам Сахалина было много поселков, и у всех были улицы Советская, Комсомольская, Береговая. Связь с поселками — в основном по морю. Постоянно сновали рыболовецкие суда, торговые с баржами и пассажирский катер «Алябьев». По нечетным дням недели он ходил на юг до Пилево, а по четным — на север до Трамбауса. Базировался он в Александровском порту.

Поселок Широкая Падь расстилался от берега моря по распадку вдоль речки и состоял как бы из двух частей: поселок рыбаков, а далее — колхоз «Октябрьский». Строения в поселке были в основном одноэтажные бревенчатые, а здания райкома и школы — двухэтажные. Зимой выбираться из него было сложно. До Пилево — двадцать пять километров вдоль берега и по вырубленной дороге в береговых скалах. Мотались мужики в Пилево на мотоциклах, а в основном на подводах. В Пилево был небольшой аэродром для «Ил-14» и «Ан-2». Это было начало пути на большую землю или, как говорили сахалинцы, на материк, через Южно-Сахалинск.

Жители поселка держали скотину для мяса, сажали огороды, то есть надеялись больше на свои осенние запасы. Колхоз поставлял молоко, масло, творог, сыр. Рыбокомбинат — рыбу. В целом поселок сам себя кормил и государству отстегивал, будь здоров. Работа находилась всем. Моряки, чьи катера и семьи пришвартованы к поселку на время закрытия навигации, работали в колхозе в рембазе, на электростанции, ходили в лес на пушного зверя, в основном на соболя и лисицу. Волков в тех местах не водилось. Медведи спали в берлогах.

Поселок весело справлял праздники. Ну, словом, было все, как в большой деревне. Да еще был в поселке пограничный отряд, который имел свою конюшню, стрельбище и три пограничных катера.

Поселок находился в лощине и защищен был от боковых ветров сопками, которые, уходя по распадкам, сливались в Камышевый хребет, над которым возвышалась гора Китоус. Говорят, что в хорошую погоду материк был виден через Татарский пролив. С приходом навигации лед уходил. Подготовленные катера стаскивали буксирами и тракторами в море. Поселок преображался. Деревья, а которых в нем было в двадцать раз больше, чем домов, покрывались листвой, летом поселок утопал в зелени. Рыбокомбинат с мая работал на полную мощность. Сейнера, не уходя далеко в море, тралили камбалу, треску, краба, сельдь и другую морскую живность, выстраивались в очередь для сдачи груза у рыбного пирса. Цеха работали в три смены. По сдаче рыбопродукта государству широкопаденцы всегда были в передовиках. Дело в том, что впадина из поселка уходила глубоко в море и там, в морской долине скапливалось очень много рыбы. Тянулась она, поперек Татарского пролива, километров двадцать. Поэтому сейнера не тратили горючку, в поисках рыбы и не ходили для сдачи ее на плавбазы, в другие бухты и порты. Была полная экономия времени, труда с высоким качеством сдаваемого продукта.

Зарабатывали рыбаки хорошо. На лето, на путину в поселок приезжало очень много вербованных с материка, жили они в бараках женских, мужских и семейных. По воскресеньям и в выходные дни, как всегда, пили, веселились, а потом дрались, то с местными, а то с моряками, и все драки начинались из-за женщин, которых среди вербованных было раза в три меньше. Дрались толпа на толпу. Бывали и серьезные жертвы. Потом где-то к июлю стабилизировался относительный порядок, местные занимались огородами в свободное время, а в целом все работали на выполнение установленных норм и планов. Колхоз гонял скот по пастбищам, заготавливал силос и сено. Рыбокомбинат перерабатывал горбушу, сельдь, краба, треску, камбалу, скумбрию, минтая.

Так было в 50-60-х годах.

Отец. Лето 1948 года. Поселок.

Витька Шмелев, моторист рыболовецкой шхуны «Ольга», с матросом Юрой Сопрыкиным, которому в этот день исполнилось девятнадцать лет, гладили клеши и всю свою морскую форму к походу в местный клуб на танцы.

— Витя, а у тебя что, в городе так и нет зазнобы? — спросил Юра.

— Была да сплыла, прошлым летом я ее проплавал или проходил, да ну ее, — махнул рукой Виктор Шмелев.

В кубрике было пусто. Моряки ушли в увольнение к женам, любовницам и друзьям, как только причалили к пирсу.

Сегодня суббота, и вечером в клубе танцы под духовой оркестр, а потом под пластинки.

Когда друзья начистили обувь и подошли к вахтенному, чтоб засвидетельствовать свой выход на берег, Юра вспомнил о своем дне рождения и спустился в кубрик за деньгами.

Они шли, молодые, наглаженные, сверкая полосатыми тельняшками и начищенными ботинками. Ветерок трепал ленты на бескозырках.

Виктору Шмелеву было тоже девятнадцать лет. Он был крепкого телосложения от природы. Слегка горбинкой нос, черный, как смоль, кучерявый чуб, волевой подбородок, горящие голубые глаза и играющая довольная улыбка на губах. Ростом он был пониже Юры, но смотрелся великолепно.

— Витек, ну ты просто адмирал, — сказал, улыбаясь, Юра.

— Ничего, сойду за боцмана, — парировал, смеясь, довольный собой, Виктор.

Да, они были молоды и красивы и слегка пьяны. Юра угостил, перед выходом за свой день рождения Виктора припасенным спиртом, который они развели, как учил их это делать старпом Антоныч. Правда, он же всегда говорил: «Вам, салаги, надо учиться пить, помните, всю водку не выпьешь, а вот перебрав, можно сразу прихватить всю жизненную дурь и натворить того, что и в никаких снах не привидится».