Ящерица (Сборник рассказов) - Банана Ёсимото

Он живет как живет. Наслаждается тем, что предоставляет ему его окружение. Только вот с годами его жизнь начнет рушиться, и все явственней будет проступать наследство, оставленное буйной молодостью, — странности в поведении и в способе общения.

— Знаешь, дорогуша, — второй раз за время беседы он назвал меня дорогушей, — именно про тебя я никогда бы не сказал, что ты оставишь свои излюбленные забавы и выйдешь замуж. Твой муж, наверное, классный парень. И, судя по всему, он создаст тебе прекрасные условия.

После болезни, когда я прервала отношения с прежней компанией и только-только начала работать в своей фирме, меня не покидало странное ощущение. Скорее всего, оно было связано с нервным истощением. Мне казалось, что у меня подергивается щека каждый раз, когда я пыталась что-нибудь сказать. Это чувство усиливалось, если я была усталой, раздраженной или взволнованной. Так продолжалось полгода.

Половое влечение похоже на чувство голода. Если обожраться до полуобморока, то заболеешь. И точно так же, если переборщить с сексом, в дальнейшем не избежать неприятных последствий.

Но постепенно я вошла в колею. Сексом занималась не больше, чем обычные люди. Ходила, как все, на работу, обедала с подружками, покупала одежду. Ночью спала и просыпалась, как положено, утром. Кожа моя стала нежной, упругой. На меня перестали накатывать приступы безумного желания. И я наконец осознала, что, кроме секса, в мире есть немало прекрасных и увлекательных вещей. К. все это время неизменно продолжал встречаться со своими старыми знакомыми и в стотысячный раз проделывал то же самое, что делал каждые выходные.

Меня передернуло от этой мысли. Все-таки хорошо, что я — это я. Хорошо, что мне удалось вовремя с этим завязать. Должно быть, Бог и вправду есть. И когда наступает опасный момент, он дает нам знать об опасности.

Прощаясь, мы сказали друг другу «до встречи». Но я подумала, что вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся. Ну разве что случайно столкнемся в кафе.

«А ведь я тебя так любила…» Стояла поздняя осень. Я шла в одиночестве по старой усталой улочке. Ветер раздувал полы моего пальто. Вокруг царила мертвая тишина, тени домов росли, становясь все темней, и мне казалось, что никогда больше не взойдет солнце.

«Твое тело, доказывая в очередной раз грустную истину, что человек есть всего лишь человек, отвергало одних и всеми силами желало других. Ты был обворожителен, на тебя было не жаль тратить время.

Если бы ты был чуть более ласковым и чуть менее усталым. Если бы ты не наговорил мне грубостей. Если бы ты просто вспомнил со мной те времена… Поддавшись ностальгии, я, наверное, уже ехала бы с тобой черт знает куда. Мы бы заночевали где-нибудь вместе и, как в былые времена, загудели на месяц-два, не разлучаясь, не выходя из комнаты, забыв обо всем на свете. Даже если бы мне пришлось для этого пожертвовать своим замужеством…

Но ты не сумел понять мои чувства. На протяжении всей нашей встречи ты вел себя, сам того не замечая, как одинокий, жалкий щенок, которого выгнали из дома. Мы с тобой где-то разминулись, и теперь все больше удаляемся друг от друга…»

…В то время как я, бесцельно прогуливаясь, думала о нашей с К. встрече, меня тихо обогнал велосипед. На багажнике сидела девочка лет пяти. Она неотрывно смотрела на меня, не обращая внимания на мать, усердно крутящую педали. Тонкие девчоночьи косицы танцевали на ветру. На лице ее застыло скучающее, взрослое выражение. С озабоченным видом она смотрела на все сверху вниз.

Мне пришло в голову, что я веду себя совсем как эта девочка (если выражаться метафорически, а не в терминах психоанализа).

Кто-то все время продвигает меня, защищает, заботится обо мне, балует. Мне совсем неплохо живется в Японии. Я нахожусь даже в несколько более выгодной позиции, чем другие, — у меня больше жизненного опыта. Хоть я и делала в прошлом вид, что безгранично увлекаюсь сексом, я особенно не рисковала — с чужаками не путалась, не позволяла фотографировать. То есть я не отношусь к тому типу людей, которые ни с того ни с сего отправляются в Африку копать колодцы. А жаль. Тогда бы мне было все равно.

А так… я не сильно отличаюсь от злополучного К.

Мы оба завязли в городе по уши и, похоже, проживем здесь до самой смерти без особой надежды на светлое будущее.

Да и вообще, что такое надежда? Даже если бы она существовала — нечто блестящее и переливающееся всеми цветами радуги где-нибудь в недосягаемости, — ясно как день, что мне не удастся вместить в себя заключенную в ней мощную энергию. В этом городе нет надежды. Нет ее ни в глазах прохожих, ни в телевизионных передачах, ни в торговых центрах.

Я выросла в этом городе. Выросла под звук извечных «разговоров за соседним столиком», настолько бессмысленных, что мне хотелось поколотить каждого, кто принимал в них участие.

К. думал, что сможет обрести надежду через интенсивный секс. Поэтому он занимался этим ежедневно, пытаясь таким образом раствориться без остатка в жизни, навалившейся на него всей тяжестью.

А мне надоело так жить. Вместо этого я строю алтари и возлагаю на них себя в качестве жертвы. И я не знаю, кто из нас двоих прав, но мне кажется, что сейчас со мной происходят очень хорошие вещи. Хотя в одном я согласна с К. — я тоже топчусь на месте, только имитируя движение вперед. И эта моя нерешительность не исчезнет никогда — ни после пышной свадьбы, на которой я увижу слезы счастья на глазах своих родителей, ни после родов, когда я почувствую тяжесть собственного ребенка у себя на руках.

Я не знаю точно — быть может, в этом виновата эпоха. А может быть, причина кроется в моем характере. Или же нечто, веками существовавшее в нас — людях, — вдруг исчезло, и мы потеряли дорогу. И когда вновь и вновь я оказываюсь в этом тупике, все кажется мне таким далеким, чужим: все мои переживания, радости и печали.

Моя жизненная эстетика, моя возвышенная грусть — всего лишь миниатюрный садик, разбитый в коробке с песком. Садик, обреченный вечно оставаться в коробке как олицетворение фрагментарности моего существования.

Я окончательно впала в депрессию.

Но, вероятно, призраки прошлого все-таки выбились из сил. Оставив меня в покое, они попрятались по черным топким канавам.

В субботу днем, когда я уже собиралась выходить из дома, заверещал дверной звонок. «Неужели почта?» — перебирая в уме других возможных посетителей, я пошла открывать. К моему удивлению за дверью стоял отец.

Немного смутившись, я пригласила его войти.

Мне было трудно поверить собственным глазам — отец здесь, но без мамы.

— Не волнуйся, я скоро уйду. Спешу на работу. Даже таксиста не отпустил — попросил внизу подождать.

С этими словами отец, с годами пополневший — а ведь в молодости был тощ как спичка, — тяжело опустился на стул в гостиной. В руках он держал большой узел.

— Это что? — я вопросительно посмотрела на него.

— Я подыскивал тебе подарок и в чулане нашел вот это. Бидзэнский фарфор. Лучше уж использовать его по назначению, чем держать просто так, для коллекции.

Отец развязал красивый платок и открыл деревянный ящик. На свет показалась огромная тяжелая посудина.

— Спасибо.

Я убедилась в том, что целью папиного визита было вручение мне подарка, и обрадованно улыбнулась.

Я ждала, что отец, так сказать, откланяется и выйдет — задание выполнено, а разговаривать нам особо не о чем, — но он все так же неподвижно сидел на стуле.

— Папа, ты хочешь мне что-то сказать?

— М-м… — он колебался. Потом произнес: — Я не уверен, стоит ли рассказывать тебе об этом…

— О чем?

— Мне казалось, что для тебя лучше, если ты и дальше будешь жить, ни о чем не зная. До сегодняшнего дня я ни с кем эту тему не обсуждал. Но, видишь ли, ты переезжаешь в новый дом. Когда я услышал, что он находится на берегу реки, мне стало ясно, что я — для твоего же блага — должен тебе это рассказать.

— Это, наверное, про маму, — вслух сказала я, а про себя подумала, что он приехал ко мне один, поскольку хочет рассказать то, о чем можно говорить только в мамино отсутствие.

— Да. Я хочу рассказать тебе о том, что произошло сразу после того, как ты родилась.

— Это про то, что на самом деле я родилась не в Токио, как вы всегда говорили? Мама мне уже рассказала.

Услышав это, отец погрустнел.

— Незадолго до твоего рождения у меня случились неприятности на работе. Кроме того, у меня была любовница — я даже собирался закрыть дело и жениться на ней. Но мамино душевное состояние сильно ухудшилось, да и ты должна была вот-вот родиться, поэтому в конце концов я поругался с любовницей, и мы расстались.

— А мама об этом знала?

— Конечно знала. Потому и заболела.

Отец был все так же грустен. Теперь я поняла, по какой причине он после моего рождения сосредоточился только на семье и на фарфоре. Если бы все сложилось иначе, я могла бы сейчас жить совсем по-другому. Или не жить вовсе…