Ошибка Творца - Дарья Дезомбре

— Броня, сделаешь мне кофе? — сказал он, а она вздрогнула, подняв на него глаза, и покраснела.

— Конечно, Евгений Антонович. — Стараясь на него не смотреть, она нашла капсулу, вставила ее в аппарат, нажала на кнопку. С ровным жужжанием машина выдала порцию кофе. — Вот. — Она передала ему чашечку на блюдце, пальцы их встретились. Броня подняла на него виноватые глаза. — Это я. Я рассказала…

— Тсс… — Калужкин успел за какую-то секунду огладить успокаивающим жестом ее палец под блюдцем. — Ничего страшного. — И добавил, уже поднося чашку к губам: — Все будет хорошо.

Андрей

Михаил Николаевич Савинков, вот как звали соседа Шварца, помогавшего в тот роковой вечер вытаскивать застрявшую машину. Более того, когда Андрей, предварительно созвонившись с Савинковым, навестил его в серой панельной высотке в Коньково, то узнал старика.

Савинков был в толпе зевак рядом с дачей. Со сгоревшей на первом солнце обширной лысиной, в мятой фланелевой рубашке и все тех же чуть лоснящихся брючатах. Только теперь ноги вместо сандалий украшали войлочные тапки с ярким кантом. Такую же красоту он вынул и для Андрея, но тот отклонил гостеприимный жест, сняв, под благосклонным взглядом хозяина, уличную обувь и оставшись в носках — чистых, спасибо благотворному влиянию Марии Каравай. Савинков проводил Андрея на кухню — малюсенькую, оснащенную ровно гудящим холодильником и угловым диванчиком.

— Чаю? — Михаил Николаевич приподнял с конфорки потемневший чайник. Но Андрей сразу достал свои записи.

— Нет, спасибо. Я буквально на десять минут.

Михаил Николаевич расстроенно поставил чайник на место и сел, вздохнув, напротив Андрея.

— Я вам еще в день убийства хотел рассказать, да постеснялся, — начал он и замолчал.

— Зря постеснялись. — Андрей ободряюще улыбнулся. — Это, наверное, по поводу застрявшей машины? — Савинков опешил, а Андрей улыбнулся: знай наших. — Не стесняйтесь. Рассказывайте!

Савинков все ж таки стушевался, пожал плечами:

— Да что тут рассказывать-то? Темно было хоть глаз выколи. Дождь стеной. Я уж спать лечь собирался, вдруг вижу — фары автомобильные. Машина мимо проехала. Ну, думаю, сейчас разворачиваться будут — у нас же тупик, только в такой темноте разве разберешь? Я, значит, накинул куртку, сапоги… Слышу — застряли: значит, пора выручать. Но они, значит, не идут. Сами пытаются или соседу звонили — а он после бани, нетрезвый. Думаю, ну что, пойду? Открываю дверь, а она ко мне уже по дорожке бежит.

— Она?

— Ну да. Девчоночка, молоденькая совсем.

Андрей поднял на него глаза от записей: залитый кровью дом Шварца не ассоциировался у него с молоденькой девчоночкой.

— Она была одна?

— Нет, конечно. Я, значит, к машине как вышел, его увидел — тоже совсем зеленый, в плаще, стоит, дрожит под дождем, капли с носа падают, в грязи по колено. Помогите, мол, подтолкнуть.

— И вы помогли, — подытожил Андрей.

— А что ж? Поднатужились вдвоем и вытолкали. Я давно соседей подговариваю жалобу написать на наше дачное хозяйство — это ж не дороги, а…

— А какая была машина, заметили?

— Ну. «Жигуль». «Девятка». Белая. Или светло-серая — сложно было разобрать в темноте-то.

— А номера? Не запомнили, конечно?

— Почему ж не запомнил? — оскорбился пенсионер. — Пока толкал, и запомнил. Погодьте.

И он потянулся к подносу на холодильнике, где лежали очки, лекарства и записная книжка.

— Вот. — И он протянул страничку Андрею.

Андрей переписал номер и посмотрел на старика с сомнением:

— Михаил Николаевич, а вы все номера записываете?

— Почему все? — Старик оскорбленно поглядел поверх очков на Андрея. — Только подозрительные.

— Эта пара показалась вам подозрительной? — удивился Андрей. Он-то про себя уже решил, что незадачливые застрявшие влюбленные к его убийству отношения, увы, не имеют — кровавый, застрявший в грязи рядом с местом преступления маньяк — это сюжет для карикатуры или для юмористической зарисовки. Плюс мнительный пенсионер, записывающий номера в свою шпионскую запискую книжку…

— Показалась! — Савинков весомо кивнул, и Андрей внутренне сморщился, как от кислого, — точно, еще один «санитар леса». — Не она, конечно, — эта пигалица просто испугана была сильно. А вот юноша… Понимаете, он был в прорезиненном плаще, ну, это-то понятно — дождь стеной. А вот резиновые перчатки, как, знаете, у уборщиц — зачем, скажите на милость, ему резиновые перчатки? Под дождем рук не намочить?

Андрей задумчиво кивнул. А старик с трудом сдержал торжествующее хмыканье. Он хотел еще кое-что добавить. Кое-что о том, что ему привиделось в леске напротив, когда он помогал вытаскивать «девятку» из грязи. Но решил промолчать: жалко было портить впечатление, произведенное на капитана с Петровки. Зачем выставлять себя старым маразматиком?

Она пришла с Запада, а не с Севера, его Королева. С Запада приходит все плохое, так говорит телевизор, вечно включенный у бабки, с Запада веет ветер-духовей, там песок, там камни, люди-камни, люди с каменными сердцами. Бессмысленно их убивать, затупишь ножи, пульки отскочат, как резиновые. Можно переехать на машине, на большой машине — маленькая не раздавит, нет. Никто их не видит, каменных, а Королева — видит. Она все видит, все замечает, говорит ему — молчи, никто не должен знать, и он молчит. А сам знает. Все боятся Королеву, не подходят, и немудрено — она может взглядом растопить, как мороженое, фруктовое, в шуршащей обертке, растечешься по полу — не собрать. А он подошел, он влюбился, а кто б не влюбился? И она не прогнала, не растопила, не побила, не убила, пожалела, прижала к себе, сказала — будем вместе. Но ты должен помочь мне, ты маленький, а на самом деле — сильный. Потихоньку-полегоньку, шажочек за шажочком, станешь мне королем, не бобром, не бобылем, добром мне ответишь — озолочу, привечу. Только надо уничтожить каменного волшебным мечом-кладенцом, и все, много раз ударить, он проникает в мясо, как в масло, вот и все. И все. Я стану свободна, будем жить-поживать, жить-поживать. Чу! Звонок. Он знает, по кабелю бежит, бежит к нему голос его Королевы, он бросается на телефон, как ястреб, как ящер.

— Алло!

— Привет. Ну как?

— Все хорошо, моя Королева.

— Не называй меня Королевой.

— Ладно, моя Королева.

— О господи… — Помолчала. Он затаил дыхание. По проводам ангел пролетел. — Все получилось?

— Все, как ты хотела.

— И архив?

— И архив. Он очень кричал.

— Я не хочу об этом знать. Больше не звони мне. Я сама тебя наберу. Жди.

— Я жду, моя Королева.

«Пи-пи-пи» в трубке. Он свернулся клубком и приготовился ждать. Ждать хоть вечность, пока она растает.

Отрывок из зеленой тетради

Калифорния — кузница красивых загорелых тел — лидировала по количеству стерилизованных. Большей частью пострадали женщины. Стерилизации запросто могли подвергнуться дамы, которых считали «сексуально озабоченными». Прекрасный способ мести для обиженных мужчин, не правда ли? А женская судьба ломалась навсегда. Но, конечно, вовсе не Штаты стали образцово-показательной страной по созданию здоровой высшей нации. Колесо истории повернулось, идеи Гальтона упали и дали неожиданные по силе и размаху всходы в одной не совсем здоровой голове. Очередной парадокс в этой полной парадоксов истории в том, что двоюродная сестра этого человека страдала шизофренией, а брак родителей был кровосмесительным — мать, Клара, приходилась отцу племянницей. Да и сам отец нашего героя родился от внебрачной связи. Вдобавок роман родителей начался при живой жене: Клара поначалу была служанкой в доме (привет вам, Каллилаки!). Сам же герой бродяжничал, страдал проблемами социальной адаптации, истероидностью и параноидальной психопатией. По критериям отбора того же Гальтона он никогда бы не смог стать гражданином евгенистического государства. И тем не менее именно он предпринял серьезнейшую попытку такое государство создать.

Бронислава

Броня растерянно разглядывала свои пальцы. Вчера их проверяли на «вшивость». Подозревали в том, что они отпечатались в доме у Шварца. Дорого бы она дала, чтобы там были следы ее пребывания. Она чувствовала отсутствие Шварца в своей жизни, как чувствуют отсутствие света. Было не то что темно, но серо. Холодно в белоснежном, столь любимом ею институте, этой дизайнерской шкатулке для научных прорывов. Больше не хотелось генерировать идеи: не хотелось даже подходить к своим измученным мутируемым мышам-монстрам, не хотелось работать. Раньше она торопилась побыстрее провести опыты, проанализировать результат, чтобы прибежать с этими результатами — к нему, поговорить с ним, услышать, как он задумчиво насвистывает, барабаня тонкими музыкальными пальцами по столешнице, чтобы, наконец, улыбнуться своей особой улыбкой, мгновенно освещающей все некрасивое лицо с резкими чертами: «Молодец, Бронислава, — опора бронесостава!» Она ненавидела, когда он ее так называл, но терпела — куда деться?