Преднозначение - Николай Ярославцев

-А я тебе на обратной дороге гостинец занесу.

Катится к нему, покачиваясь болотная кочка. Хлупает круглыми зелеными глазищами водяной и помалкивает.

Ворон на соседней кочке примостился и ждет, когда чудище болотное ближе подплывет. Дождался и гаркнул во все горло. Басовито и требовательно.

Водяной  был не мало удивлен такой дерзостью. От неожиданности нижняя губа до колен отвесилась.  Да и плюхнулся в воду.  А по воде пузыри покатились. Радко терпеливо ждал, когда страшилище снова взгромоздится на кочку. Водяной вынырнул, длинной струей выдул воду из себя и на удивление легко и проворно прыгнул на нее, как на лавку сел.

-А не обманешь? Принесешь гостинец?

-Чем хочешь поклянусь. – Радогор даже для большей правдоподобности глаза выкатил.

-Ну, гляди мне. Не обмани. А то у меня суд короткий.

Не для него говорил, догадался Радогор. Для врана, который не спускал глаз с водяного.

У   самого края болота вода до колен не достает. И Радко подстрелил, отбившегося от стада подсвинка. Подсвинок не заметил, как стрела в бок, чуть дальше левой лапы воткнулась. И пискнуть не успел, как умер. А Радко тут же, у болота, бережно вырезал стрелу, потом отрезал одно ухо и бросил, широко размахнувшись, в болото.

-Тебе, берегиня Кикимора!

Затем так же ровно отрезал и другое.

-А это тебе, дедко Водяной, за то, что мешать нам не стал, не путал след болотом.

Темная кровь брызнула на землю.

-А это тебе Отец – Бэр.

Перевязал, стянул петлей лапы и перебросил подсвинка через плечо, как плечевую суму. Ягодка не сводил с подсвинка глаз. А взгляд жалобный, умоляющий.

-От болота уйти надо. А то вдруг обидели, обнесли кого. – попытался урезонить его Радко.

И юный бэр смирился. Плелся рядом и бросал на добычу оценивающие взгляды, гадая и рассчитывая хватит ли ему перекусить. А ну, как мало достанется. Вран, это бэр знал наверняка, мясо мимо рта не пронесет.

Но Радогор остановился только тогда, когда солнце свалилось за полдень.    В лесу прохладно. Идешь и не устанешь.  И времени не замечаешь. Поэтому и остановился, когда плач бэра слушать стало уже не  было сил.

-Перекусим наскоро и снова в путь.  – Предупредил он бэра, сбрасывая с плеч поклажу.

Надрезал тонкую шкурку по животу. Отвернул края на стороны и распахнул брюшину. Малец тут как тут. Готов с ногами, если бы получилось, туда залезть.  Лаком до требухи.  Вырезал нежную печень и теплое еще сердце, на остальное махнул рукой.

-Забирай.

Разрубил мясо на куски, завернул его в широкие душисмтые листья и уложил в мешок.

Можно было не тратиться на слова. Бэр зажал тушку в зубах и скрылся за деревьями, чтобы в одиночестве насладиться долгожданной трапезой.

Порезал печень и сердце пластами и поделил поровну.

Тебе, мудрый  вран, если ты не дух.

Присыпал свою долю солью и проглотил единым духом. Горе горем, а на голодное брюхо долго не наратишься. Вран ел не торопясь, храня достоинство.  Прижимал печень лапой, рвал клювом и забрасывал нежное мясо в горло, запрокидывая голову. Потом сидел, словно прислушиваясь к чему – то или размышляя, куда упало мясо. А затем снова рвал мясо, глотал и опять прислушивался…

А на бэра посмотреть, самому кусок в горло не полезет. Будто сроду не едал.  Чавкает по свински, давится, кашляет и все толкает в брюхо, и толкает кусок за куском. Сбросал все, как в печь. И снова со скорбью смотрит на него.

-Терпи теперь до вечера. Иначе в сон бросать начнет.

И, не смотря на мольбы и стоны, вскинулся на ноги. Косолапый обиженно всхлипнул, запрыгал на передних лапах. Но Радко ушел, даже не обратив внимания на его скорбь. И бэр обреченно потащился следом, бросая завистливые взгляды на ворона, который снова утвердился на плече Радогора и подремывал, ничуть не заботясь,  о тех страданиях, которые выпали на долю бедняги бэра.

Поздно вечером, уже при звездах доели подсвинка, а леса конца края не было. Мясо к тому времени потемнело, из него сочилась бурая жидкость и немного припахивало, и Радко судорожно проглотив несколько кусочков. Остольное ножом резал на мелкие кусочки и с руки,  кормил врана.

Ягодка, отведав требухи, к мясу был равнодушен. Но уловив восхитительный запах тухлятины, торопливо проглотил свою долю и отправился в лес, чтобы насладиться ягодами. А если повезет, то порадовать себя и муравьями. Или орешками. Его приятель был все – таки большим лакомкой. Он уже больше не боялся, что Радогор бросит его одного в этом чужом лесу и мог позволить себе исчезнуть надолго. А появлялся всегда неожиданно с веселым блеском в глазах и, оглашая лес, грозным рыком, что на его взгляд было очень весело. Но стоило ему посмотреть на мешок Радогора, как он тут же начинал канючить, стонать, всем своим видом показывая, что желудок его пуст и вообще  неизвестно в чем душа держится.

На исходе четвертых суток вран, чем – то обеспокоенный, сорвался с плеча и поднялся в небо. И когда исчез вдруг лес и провалился вниз, а сам он не постижимым образом поднялся над вершинами деревьев, совсем не удивился. Чего – то подобного уже ожидал, когда вран, поднимаясь все выше и выше, обратился в точку, спрятавшись между звезд. Глазам открылась опушка леса. А за ней широкое  поле и городище. Не городище, город! Город, каких прежде не видывал, разве только со слов старого волхва слышал о таких. И люди в нем живут беззаботно и без опаски. Лошади тянут к воротам тяжелые возы, люди ходят. В поле работают. Торгуют. И торгуются до хрипоты, до крика. И ведают того, что сама смерть к их домам идет.

А смерть, вот она. Совсем не на много опередил ее Радко. Хоть и шел прямо, не отворачивая от опасных болот, не обходя буреломов и оврагов. Боялся, что не успеет. И пусть не на много, но обогнал вражеский набег. А те не могли пройти мимо, стоящих в стороне, городищ. И теряли время, зоря их.

-Спасибо, Крак. Я все увидел.

Уж не сомневался больше, что своими глазами показывает ему мудрая птица и лес, и городище, и врага. Не хочет старый вран оставлять его своей заботой.

Тусклая пелена с глаз сползла быстрее, чем в прошлый раз, и взгляд очистился.

-Ягодка, спешить надо!

Сказал строго, чтобы бэру спорить и на ум не пришло.

И бегом, никогда еще столько бегать не приходилось, как сейчас, когда всех родичей потерял, припустил к недалекой уже опушке. Ворон летел в локте над вершинами деревьев, а бурый колобком катился за ним, жалуясь на невыносимо тяжелую жизнь, в которой ни поесть тебе досыта, ни поспать в волюшку. Жизнь его приятель, как и все его родичи, предпочитал размеренную, неторопливую, со многим остановками. И любому бегу предпочитал шаг, хотя при желании в беге не уступал и лошади. Были они, его родичи, только с виду неуклюжи и не разворотливы. Но силища в них была скрыта неимоверная. А кто против их силы в здешних лесах выстоит? Но там где силой взять не могли, брали хитростью. И ловкостью.