Сен-Жермен - Михаил Ишков

- Мечеть видишь?..

Я кивнул.

- Муэдзина слышишь?

Я повторил жест.

- Так вот, это шестой муэдзин в Тифлисе за последние два года. Хвала Всевышнему, что впервые за пять лет ему удалось собрать правоверных на молитву. Жители Тифлиса... эти неверные собаки, не позволяли!.. Только он взбирался на минарет, они начинали швырять в него камнями. Ежели кто из муэдзинов упорствовал и пытался подать голос, чтобы здесь, в этом поганом Тифлисе его услышали уверовавшие в Мухаммеда, - его забивали камнями внизу. Вот так, фаранг, - неожиданно спокойно закончил Надир-хан. - Теперь муэдзин будет петь здесь, как и положено, пять раз в день.

- Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим*... - подал голос шейх-оль-ислам.

С тем я и отправился домой. Городская усадьба, в которой я снял несколько комнат во втором этаже, принадлежала брату городского головы, по-местному моурава, - Деметре Каралети-швили. Это был высокий черноусый, горбоносый мужчина с объемистым животом. По дому он расхаживал в дорогом, расшитом серебром халате, широких шелковых - кахетинских - шароварах, был доволен собой, доволен мной, своим постояльцем, оказавшимся христианином, искренне одобрял действия персидских властей, благоразумно восхищался мудростью Надир-хана. Говорил, что военная добыча - святое дело, и если он не отдаст воинам "на поток" хотя бы одну область, войско будет недовольно. Возможен бунт или того хуже - мятеж!..

Несколько дней он, оттопырив нижнюю губу, глубокомысленно заявлял: "Что ни говори, а наш будущий шах голова!.." - а вечером в субботу прибежал ко мне перепуганный до смерти.

- Господин! Батоно Жермени!.. На вас вся надежда...

Губы у Деметре подрагивали, я долго не мог добиться от него толку. Суть постигшего их дом несчастья разъяснила мне его супруга Кетеван женщина с лицом злым, обиженным на весь мир и, прежде всего, на "этих нехристей, кызылбаши*"; решительная и хваткая. Принялась рассказывать сразу, без причитаний и воплей.

Опасаясь грабежей, многие состоятельные жители отправили кое-кого из родственников за город в надежде сберечь их от рук кызылбаши. Всем был известен нрав персидского войска, вошедшего в город. Прежде всего, прятали молодых девушек, женщин и детей, особенно мальчиков, которых особенно ценили на невольничьих рынках в Египте. Вот Каралети-швили и отправили к родственникам свою старшую дочь Тинатин и двух меньших сынов...

Мальчиков удалось спасти, но вот Тинатин... Кетеван неожиданно бурно разрыдалась, слезы хлынули по щекам. Успокоившись, она прежним тихим, злым голосом досказала - Тинатин, всегда такая горячая, поранила кинжалом одного из персов, ворвавшихся в дом, где жила её бабушка. Тот служит стрелком в одном из полков. Палит из пищали. Теперь этот неверный ни в какую не желает возвращать её родственникам. Говорит, что продаст её в Исфахане, на рынке, где за неё дадут самую высокую цену. Христианам не дозволяется выкупать добычу. Конечно, негласно, за хороший бакшиш посреднику, можно, но этот проклятый кызылбаши уперся и ничего слышать не хочет. Предваряя мой вопрос насчет подкупа кого-нибудь из мусульман, чтобы тот попытался договориться с сарбазом, Кетеван вновь также внезапно, бурно и обильно разрыдалась.

- Проклятый заломил такую цену, что даже Давид, брат мужа, не в состоянии... Если кое-что продать, то можно наскрести, но времени в обрез. - Она вытерла нос, затем неожиданно всхрапнула, как кобылица. - Завтра уже будет поздно. Надо выкупить, пока Тинатин не увели с майдана.

Я непонимающе глянул на нее.

- Пленников сбивают в стадо, привязывают к арбам и гонят... обычно на татарский майдан. - Кетеван примолкла, сглотнула рыдание, потом наконец решила сказать правду. - Там девиц и молодых женщин осматривают евнухи из сераля правителя. Это такой позор. Тем более для дочери. Не дай Бог, чтобы кто-то из нехристей увидит её девство. Они пальцами раздвигают и смотрят...

- Она так красива?

- Не то слово, господин. Она совсем как спелая слива после дождя...

В ту пору я не совсем понял смысл этого сравнения, только позже, когда мне удалось взглянуть на Тинатин, когда обмер и потерял дар речи, невольно вспомнил слова матери. Можно, конечно, сравнить её с темной розой, с густо-бордовым тюльпаном, до которых особенно охоч был Надир-хан. Да, он любил цветы! Он любил степь ранней весной, когда её покатые плечи во все стороны покрываются невысокими, стройными стебельками, на которых расцветают несуразно большие, яркие бутоны. Можно сравнить с мелодией, птицей - не птичкой, нет! Тинатин была статная, высокая девица. Тем более удивительно стройной казалась её фигура... Лицом она была бела, черноволоса до синеватого отлива. Особенно ей шли темные тона - в них она действительно напоминала сливу. И на сизом, упругом боку капля росы, не желающая скатиться, готовая погибнуть под лучами солнца, только бы не расстаться с прохладной душистой кожицей. Красота её была строгой, выдержанной, пророческой. Глаза - зрачки темнее тифлисских слив - обещали все или ничего. Мне было трудно к этому привыкнуть... Но это потом, а в тот день, когда я добрался до майдана и нашел пищальника, захватившего её в полон, глянул на него, у меня родилось ощущение, что все мои усилия могут оказаться напрасными. Раненый в руку, полупомешанный, дошедший до исступления стрелок никого не подпускал к пленнице, ни с кем не желал торговаться. Сам сидел на каменных плитах майдана и на все вопросы устало отмахивался, словно говоря - э-э, дорогой, проходи, проходи, эта пташка не про твою честь. Обмякшая Тинатин полулежала рядом, привалившись к его плечу, истомленная донельзя, голова, плечи и лицо были прикрыты грязным, искровавленным покрывалом.

Прежде всего я поинтересовался.

- Как зовут тебя, солдат?

Он ответил не сразу, оглядел меня снизу вверх, потом неохотно буркнул.

- Ахмед.

У меня руки опустились. До отчетливой безнадежности я подумал, сколько не предложи за нее, все будет мало. Никаких денег у брата моурава, ни у самого моурава не хватит, чтобы заставить старого, бородатого перса, расстаться с добычей.

Я насквозь сверлил его взглядом, говорил громко, внушительно. Призывал в свидетели самого Мирзу Мехди-хана, могущественного эмира двора, однако солдат уперся, как камень.

У старого сарбаза тоже была семья - я отчетливо видел его прошлое был когда-то обширный клин земли неподалеку от Тебриза, что в южном Азербайджане. Пятнадцать лет назад он всего лишился. Налетели кочевники, старшего сына зарубили на глазах у матери, саму её обесчестили, дочь угнали в рабство. Зачем он должен жалеть неверную? Аллах послал ему награду - вот она, милость божья! Теперь, продав красавицу из Гюрджистана, он сможет, наконец, уйти на покой, построить дом, устроить в подвале вместительный сардаб*, вкушать челоу-кебаб*, лакомиться руяхи* и ширберендж*.

- Уходи, господин, эта девушка не продается. Она мне как дочь. Я отдам её в гарем Надир-хана и получу за неё столько туманов, что на арбе не увезти. В гареме великого и непобедимого светоча мира, - замысловато загнул старый перс, - ей будет хорошо. Наш повелитель силен по этой части...

Мы торговались с ним на татарском майдане, куда сгоняли двуногую добычу и куда уже, из царского дворца, спускались евнухи из сераля. Я обещал нагрузить ему арбу серебром - он ни в какую. Если бы не помощь Мирзы Мехди-хана, поговорившего с начальника фоуджа* тяжелой, вооруженной длинными ружьями пехоты, который пригрозил сарбазу лишением милости начальства, упрямый азербайджанец никогда бы не согласился. Здесь, в Тифлисе, командир полка мог рассчитывать на комиссионные от продажи Тинатин, а в Исфахане ищи ветра в поле.

Мы столковались, я отсчитал золотом, дукатами. Успел вовремя, схватил девушку, поволок её мимо подходивших, видимо прослышавших о её редких достоинствах евнухах. Сердце начало успокаиваться, я наконец обратил внимание, какой шум и рев стоял на базарной площади. Вопили все - кто кричал, кто грозился, кто плакал и рыдал. Особенно были жалки мальчики, сбитые в стадо и связанные веревками. Один из них, изо всех сил пытавшийся сдержать слезы, выпятивший нижнюю губу, кудрявый, как черный ангел, насмерть поразил меня. Я уже было совсем собрался договориться и насчет него тоже, но в этот момент порыв ветра откинул окровавленное, измызганное покрывало, закрывавшее голову Тинатин. Лицо её обнажилось. Один из евнухов с елейно-улыбчивым, жирным личиком тут же подскочил ко мне. Закрутил пальцами. Я ответил.

- Нет. Мы ударили по рукам!

- Ты смеешь отказывать мне? - начал тот.

- Мирзо Талани! - окликнул меня Мехди-хан. - Вас ждет повелитель!..

Евнух отпрянул, и я ударил его ногой. Бил со всей силы, расчетливо, между ног. Боли-то он все равно не испытывает. Не ударь я его, евнух счел бы, что дело с покупкой Тинатин нечисто. Не такой уж я великий господин, чтобы сам Надир-хан звал меня для беседы. Получив удар, он охотно скрючился. Все встало на свои места.