Два господина из Брюсселя - Эрик-Эмманюэль Шмитт

«Веди себя хорошо, — мысленно образумила она себя. — Не порти то, что имеешь».

Со своим предыдущим ей не приходилось изображать совершенство, потому что он таковым не был; с этим ей надо было следить за собой, сдерживаться, скрывать от него, что она может вести себя как дрянь, мерзавка, словом, по-свински. Он бы этого не понял, ему бы это не понравилось. Перед датчанином она старалась накинуть покрывало на некоторые стороны своей личности. Вдовье покрывало?

Она хихикнула.

Он подошел и поцеловал ей руку:

— Почему ты смеешься?

— Не знаю. Наверное, потому, что счастлива.

— Обожаю твой игривый нрав, — вздохнул он.

— Чем ты был так занят? Дипломатическая почта?

Она не имела ни малейшего представления о том, что такое дипломатическая почта, но ей нравились эти слова.

— Нет. Я разбирал партитуры.

— Прости, что?

— Составлял опись и датировал партитуры твоего мужа.

Она нахмурилась. Что, опять?.. Он посвящал целые часы тому, с кем она так несчастливо прожила.

— Дорогая, ты что, обиделась?

Она надулась:

— Ради нас я забыла прошлое. А ты, наоборот, постоянно возвращаешь меня к моему мужу.

— Меня интересует не твой муж, а музыкант. Это был гений.

«Дожили! Теперь и этот начал бредить! Первый упивался собственным самолюбием, а этот-то… Почему?»

— Я ревную.

— Что?!

— Да, я ревную, потому что ты, у которого так много работы, уделяешь ему столько времени.

— Полно, ты же не станешь ревновать к моему отношению к твоему первому мужу, которого я не знал и который умер?

— Почему ты говоришь «первому»? У меня что, есть второй?

Она пристально и недоброжелательно смотрела на него в ожидании ответа. Он виновато опустил голову.

И не произнес ни слова.

Она в слезах бросилась к себе в спальню и заперлась там.

— Похоже, ты успокоилась.

— Да, это так. Ты понимаешь, что прежде я жила подаянием? Мой музыкант не оставил мне ничего, кроме долгов. Ни на одной работе он не продержался достаточно для того, чтобы я могла рассчитывать на вдовью пенсию! Просто невероятно! Ни гроша.

— Надо сказать, с его характером…

— Теперь, благодаря моему датчанину, я получаю деньги то там, то сям. И трачу их как хочу, ему плевать.

Ее датчанин, как она его называла, нашел для нее способ зарабатывать деньги. Собрав и описав все партитуры, он попытался продать их. Трудно представить! Только подумать, что прежде рукописи валялись повсюду: под инструментом, в постели, в кухне, среди диванных подушек… А он вбил себе в голову, что это может иметь ценность, и донимал издателей. Самое поразительное, что порой он добивался своего. Как раз сейчас он выбирал между двумя. Ах, он проявлял себя чертовски удачливым продавцом, этот господин поверенный в делах датского посольства. К тому же обладал знанием юридических терминов, что позволяло ему заключать не подлежащие обсуждению контракты. Кстати, теперь он сам вел все переговоры, отождествив себя с вдовой. Она без колебаний дала ему право подписываться ее именем. Иногда, стоя у него за спиной, она читала письма, которые он составлял, и корчилась от смеха при виде того, как его рука выводит слова «мой дорогой покойный супруг».

Сестра одобрительно кивнула и добавила:

— А как со всем остальным?

— Он очень нежный, очень уравновешенный, очень предупредительный.

Разумеется, ничего общего с предыдущим. Она жила с «господином», который не ругался, не плевал, не рыгал, не пукал; который говорил на четырех языках, никогда не употребляя грубых слов, и вежливо просил ее заняться с ним любовью. Видела ли она его когда-нибудь неодетым? Ни разу. Подобное поведение представлялось ей «отдохновенным» и более «соответствующим ее возрасту». И все же порой ей случалось затосковать по сальностям, которые произносил тот, другой; по его бесстыжей наготе, по его разнузданной сексуальности, по разным удовольствиям, включая самые постыдные, к которым он ее пристрастил…

— Ты любишь его? — допытывалась старшая сестра.

— Разумеется! — чересчур поспешно подтвердила она. — За кого ты меня принимаешь?

— Тогда почему он на тебе не женится?

Раздосадованная тем, что сестра задает и так постоянно мучащий ее вопрос, она постаралась придать своему голосу невозмутимость:

— О, это так очевидно… Когда работаешь в министерстве иностранных дел, лучше оставаться холостяком. Стоит обременить себя семьей, как тебя перестают рассматривать как мобильный элемент и ты лишаешься лучших должностей.

— Что ты говоришь?!

— Да!

— Однако в Австрии…

— Он датчанин.

— Разумеется…

Хотя она и не признавалась, но догадывалась, что дипломаты женятся, если положение супруги добавляет блеска их карьере. Увы, она не принадлежала к уважаемому роду, не носила благородной фамилии и по-прежнему была скрывающейся от приставов вдовой безвестного музыкантишки…

— Кто же мне говорил, будто датчане великолепные любовники? — томно пробормотала старшая сестра, проводя пальчиком по шелковистой припухлости своих губ.

«Вот именно, кто?» — задумалась младшая.

Теперь самые злые языки вынуждены признать, что ее жизнь удалась.

Солнце отразилось в бриллианте ее кольца. Взрыв света. Взрыв смеха. Он женился на ней! Пришлось ждать двенадцать лет, но он женился на ней!

Вдалеке, в парке, по глади водоема среди плакучих ив важно, словно владелицы здешних мест, плавали утки.

Она задержалась на террасе, чтобы насладиться своим торжеством, — к гостям она присоединится чуть позже.

Баронесса! Кто бы мог подумать, что она станет баронессой? В сорок семь! После многолетней каторги она получила главный выигрыш. А ведь вначале все было против нее: возраст, первый брак, двое мальчиков, слабое здоровье, удручающее материальное положение и несправедливая репутация вертихвостки, неспособной вести хозяйство. А теперь эти холуи примирились с ней! В придачу их любовь была освящена величественной церемонией в соборе Пресбурга, хотя они исповедовали разные религии: он протестант, а она католичка. Она знала, как радуются за нее сестры, но особенное удовольствие ей доставляло думать о своих недругах, этих ведьмах, считающих, что она конченый человек… О, как же разъярились эти гусыни, узнав о ее свадьбе!

А ее частица! Теперь она носила не только обручальное кольцо — она носила еще и частицу! Конечно, ее датчанин потешался над ней, когда она требовала, чтобы ее называли баронессой, предваряя ее фамилию частицей «фон». Он твердил, что только что полученное им от государства звание кавалера представляет собой почетное отличие, а не жалование дворянства.

— Гм, если они произвели тебя в кавалеры, значит я кавалерственная дама, и никто не помешает мне добавить к моей фамилии отсутствовавшую прежде благородную частицу.

Порой у нее возникало желание встретиться с новыми людьми — просто чтобы продемонстрировать свой успех. Публика… Вот чего ей здесь недоставало. Разумеется, ей очень нравился приличный и чистенький город Копенгаген с его красными домами, но это не Вена! Улыбающиеся спокойные люди жили неспешно, занятые поглощением пива и лаканием простокваши.

«Не жалуйся и будь благодарна за то, что имеешь», — приказала она себе.

Она испытывала не скуку, а какую-то вялую апатию, из которой ее ничто не могло вывести. Возможно, причиной тому послужило то, что она перестала злоупотреблять кофе (это была последняя вредная привычка, оставшаяся у нее от прежней жизни)? Тогда, с ее богемным вертопрахом, у них в любой момент что-то могло случиться: самое плохое или самое хорошее, но всегда что-то происходило. Теперь же дни тянулись, неотличимые один от другого. Приятные, но неразличимые. Прогулка, чтение, карты. Все вместе скорее наводило тоску, нежели раздражало. Впрочем, если такова цена богатства, знатности, стабильности…

Она вздохнула и присоединилась к беседующим в салоне гостям.

— Перворазрядный музыкант, наилучший! — восклицал ее супруг, стоя в окружении мужского общества.

«Опять? Это становится невыносимо. Он не только, едва проснувшись, заставляет меня говорить об этом, но и по вечерам разглагольствует на ту же тему. Мы живем втроем. Куда бы я ни направилась, со мной двое моих мужей: первый, о котором со мной говорит второй; и второй, который говорит со мной о первом».

Размахивая руками, дипломат настаивал:

— Копенгаген обязан открыть его для себя. В Копенгагене должны исполняться его произведения.

«Бедняга! Он пытается убедить людей купить принадлежащие мне партитуры. Очень любезно с его стороны, и, когда у него получается, это приносит мне какой-то доход. Разумеется, он старается больше для меня, чем для себя, но сейчас, с тех пор как его повысили, а его жалованье возросло вчетверо, он мог бы не утруждать себя так».