Понаехавшие (апрель 2008) - журнал Русская жизнь

Из- за двери одной из квартир доносится приглушенный коллективный лай. Да, пожалуй, не стоит.

Благодарю, прощаюсь, направляюсь к конечной остановке 49-го автобуса - единственного транспортного средства, связывающего это уединенное место с городом. Откуда-то издалека слышен негромкий металлический скрип. Сквозь стволы деревьев видно, как Мария, глядя в землю, катит свою тележку с пустыми пластиковыми баками по направлению к дому 123.

Улица Петра Алексеева, дом 5а

В Москве, как уже было сказано, осталось три действующих барака, и два из них располагаются на одной тихой улочке, отходящей перпендикулярно от респектабельного Можайского шоссе. Бараки стоят ровно друг напротив друга. Один большой, другой поменьше.

Дом пять а - длинный, одноэтажный, деревянный, зеленый. Старый, смиренный, усталый. К входу в дом пристроено застекленное крыльцо, внутри заметно присутствие человека. Вхожу. У окна курит симпатичная черноволосая женщина. Назовем ее условным именем - Светлана - настоящее она назвать почему-то отказалась - «да ну, зачем, мало ли что, знаете». Это не очень понятно, но да будет исполнена воля моей собеседницы, пусть она будет Светланой.

Приехала в Москву в 1982 году из небольшого поселочка недалеко от Боровска Калужской области. С конкретной целью - работать ткачихой на ткацкой фабрике «Октябрь» (фабрика, теперь уже бывшая, в двух шагах). В советское время это была знаменитая фабрика. Что называется, гремела на всю страну. Предприятие специализировалось на выпуске высококачественных костюмных тканей, из которых, в частности, шили костюмы для членов Политбюро. Высокие, стабильные зарплаты. Мощная «социалка». Жила в соседнем общежитии, современном, вполне благоустроенном. Семья, дети. Детский сад, школа. Завидная участь.

В начале 90-х, понятное дело, все стало рушиться. Скоропостижная приватизация, невыплаты зарплат, сворачивание производства, сдача площадей в аренду. Как везде. Общежитие расселили, приспособили под что-то коммерческое. Светлане сначала дали комнату в другом общежитии, в Солнцево, а через пару лет - поселили в этот барак, в дом пять а. Вскоре фабрика окончательно встала, пришлось уволиться. Сейчас Светлана работает на каком-то заводе неподалеку (она произносит длинную аббревиатуру, которая моментально вылетает из моей памяти).

- Знаете, я сейчас думаю: зря я в Москву уехала. Нет, уезжать так и так надо было - у нас в поселке ловить нечего, никакой работы нормальной, ни жилья, ничего. Вот только надо было не в Москву ехать, а в Обнинск. Наши многие туда уехали и довольны - все уже жилье нормальное получили давно, и работа есть, город красивый, много новых домов строят. Надо было мне тоже в Обнинск ехать. Молодая была, позарилась на Москву. Хотелось в столице жить, в большом городе. Вот, живу. Зарплата копеечная, денег в обрез, дети уже большие, школу заканчивают, сплошные траты на них. Живем в комнате. За коммунальные услуги мы тут платим от трех до пяти тысяч в месяц.

От названных сумм я впал в легкое остолбенение. Почему так много?

- А хозяева так решили.

Кто владеет домом, Светлана не знает. По крайней мере, говорит, что не знает. Фабрика давно дом продала, потом его еще несколько раз перепродали. И вот сейчас им кто-то владеет (не город). И этот кто-то требует от трех до пяти тысяч в месяц. С обитателей тесных комнаток в одноэтажном бараке. В случае неуплаты инициируется процесс выселения (хотя до этого пока не доходило).

За открытой дверью во всей своей красе простирается Коридор. Длинный, кажущийся бесконечным. По бокам - двери, двери. Кухня общая. Санузел (там можно воспользоваться туалетом и принять душ) - тоже общий. У стен и на стенах стоит и висит дикое количество разных предметов - велосипеды, сундуки, какие-то баки, тазы.

- А перспективы есть?

- Перспективы… Пока никаких перспектив. Ничего нам не говорят, ничего не обещают.

Светлана улыбается спокойной, отрешенной улыбкой человека, который долгое время на что-то надеялся, а потом перестал.

- А вот этот дом напротив - он тоже фабричный? Что там?

- Там все то же самое, что у нас, да, тоже наши фабричные живут. Только там отдельные квартиры сделали, там еще как-то жить можно, не то что у нас…

Улица Петра Алексеева, дом 10

Я ходил вдоль дома десять взад-вперед, ходил… Массивное двухэтажное строение, толстые потемневшие бревна, по стенам струятся желтые газовые трубы, образуя странно красивый узор. Уютно светятся окна. На многих окнах - стеклопакеты. Два подъезда, железные двери, кодовые замки. Кажется, такой домина спокойно простоит еще лет сто. Очень крепкий и основательный, что не характерно для бараков.

Проходит десять, двадцать минут. За все это время в дом не вошел и из дома не вышел ни один человек. Вечер, становится холодно. Ладно, видать, не судьба.

Респектабельная Можайка сияет огнями. К остановке то и дело подкатываются большие красивые белые автобусы. Они едут из Одинцово к Киевскому вокзалу. Магазины, машины. Оживление. Какие еще бараки, никаких бараков не было и нет, забудьте.

На другой стороне шоссе возвышаются два новых жилых дома. Один уже построен, другой спешно достраивают. Суетятся строители, поворачиваются из стороны в сторону высоченные краны. На балконе растяжка, каких в Москве тысячи: «Продаются квартиры в этом доме». И телефон.

Максим Семеляк

Время и место

Беспредельный быт университетского общежития в начале девяностых

Если меня когда-нибудь попросят заполнить графу с условным названием «мои университеты», я внесу туда помимо полагающейся мне по рангу аббревиатуры МГУ еще и три заглавных буквы Д С В. Так сокращенно называлось (и по сей день зовется) серое здание в минутах ходьбы от метро «Проспект Вернадского» - 22-этажная башня мышиного цвета, похожая на воткнутый в землю контейнер инопланетной и не слишком развитой цивилизации. (Почти как у Слуцкого: «Город похож на бред малокультурного фантаста».)

Я никогда там, собственно, не жил - всего лишь бывал частыми и продолжительными наездами в период с 1991-го по 1993-й. Как раз в этот промежуток времени мне по возрасту и состоянию здоровья полагалось отправляться в армию. От этой неоднозначной необходимости меня избавила военная кафедра МГУ. И в некотором пародийном смысле моей армией стал ДСВ.

В самом слове «общежитие» мне слышалось что-то святоотеческое с одной стороны и безупречно блатное с другой (общага, общак, etc). Так оно приблизительно и оказалось. Начать с того, что никакого студенчества с его идиотскими среднестатистическими гулянками на Татьянин день я там, в общем-то, не увидел. В свои семнадцать непьющих лет я сразу угодил в компанию довольно матерых пьяниц, словоплетов и музыкантов, самый младший из которых был старше меня на три года. Время в ДСВ не то чтобы совсем останавливалось, но здорово притормаживало - люди ходили в студентах десятилетиями, а дипломы, такое ощущение, защищали в первую очередь от самих себя.

Я довольно быстро научился засыпать на полу в одежде, разбавлять спирт водой из туалетного бачка, закусывать этот спирт одной только аскорбиновой кислотой, петь песню «Воды в подвале», подхватывать цитаты из Лоуренса Стерна и Фрэнка Заппы, питаться исключительно гарнирами в столовой на минус втором этаже, находить контакт с любой человеческой особью, всем восхищаться и ничему не удивляться.

Университетское общежитие соединяло в себе черты гостиницы, богадельни, сквота, фаланстера и дурдома. Здесь невесть на каких основаниях находила себе приют самая разномастная земнородная публика - от липовых священнослужителей до вполне реальных разбойников. На стенах красовались надписи Nothing is real и Hic Bibitur, а женщины носили прозвища Сатрап, Редактор и Прапорщик. Вообще, события, происходившие в ДСВ, можно исчерпывающим образом описать загадочной строчкой из М. Науменко - «Все было так, как бывает в мансардах».

Филологи тогда занимали четыре этажа - с восьмого по двенадцатый (сейчас, для сравнения, - один) - и у меня складывалось ощущение, что филология вообще есть скрытый двигатель здешней жизни. Тут декламировали стихи Струйского и Боброва; пели лимерики, типа «Как-то Анна Андревна Ахматова е…анулась в метро с эскалатора, но все вышло удачно - очнулась на даче в объятьях Расула Гамзатова»; размахивали рыцарскими романами; и даже фамилия коменданта была Чхартишвили. За словом в карман никто особенно не лез. Однажды комендантша этажа вломилась поутру в одну из комнат, где обнаружила чудовищный даже по местным меркам хаос, пару похмельных полутрупов и стайку вполне благопристойных девиц, пытающихся придать помещению вид, хотя бы отдаленно напоминающий о жилье. Комендантша всплеснула руками: «Девушки! Ну ладно уж, эти двое алкаши, но вы-то что забыли в этом гадюшнике?» Один из похмельных полутрупов на мгновение оторвал голову от матраса и веско парировал: «Это не гадюшник, а серпентарий!»