Царь Дариан - Андрей Германович Волос

– общепринятой меры сыпучих тел – напоминали хлебным торговцам о наказаниях, которые ждут каждого, кто осмелится пользоваться фальшивыми.

Дальше Меса разделялась на два рукава. Один направлялся к северо-западу, следуя небольшой долиной, отделенной цепью холмов от Золотого Рога, мимо нескольких церквей, возле одной из которых стояли грозные мраморные львы, а дальше растекалась улочками между полей, летних резиденций, монастырей. Здесь же, в северо-западном углу Константинополя, высился Влахернский дворец императоров.

Афанасий взял левее. Второй рукав Месы вливался в Амастрианскую площадь, где совершались экзекуции над важными государственными преступниками. Во искупление дурной славы площадь обильно украшали античные статуи: Зевс-Гелиос на мраморной колеснице, распростертый на земле Геракл, птицы, драконы. Как и другие константинопольцы, Афанасий был уверен, что Амастрианская площадь находится во власти демонов, которым посвящены эти фигуры. Тем не менее она служила и рынком: бронзовое изображение истинного модия и здесь надменно и подозрительно посматривало с высокой пирамиды на торгующий люд.

Он спустился в долину Ликоса, к форуму Быка, называвшемуся так потому, что тут и правда стояла огромная бычья голова, некогда привезенная из Пергама, – голова была бронзовой, в ней время от времени жарили особо злостных преступников.

Скоро он поднялся на холм к Аркадии, еще одной площади города. За ней тоже лежали предместья: курчавились виноградники и были видны Золотые ворота, через которые император вступал в свою столицу, возвращаясь из победоносных походов.

Тут Афанасий свернул к монастырю Перивлепты, обогнул его справа и через три минуты оказался у жилища Исаака Ангела.

Это был добротный двухэтажный дом из обожженного кирпича, раза в четыре больше того, в котором жил сам Афанасий. В остальном отличия были незначительные: первый этаж традиционно выходил на улицу глухой стеной, зато со второго смотрели узкие окна, застекленные и забранные железными решетками.

Он заглянул в приоткрытые ворота, затем вошел во двор, где тоже все выглядело примерно так же, как и всюду: справа сарай, в дальнем углу стойло для скота, слева домишко мельницы. Под навесом стояли многочисленные глиняные пифосы, какие и больше человеческого роста: с зерном, вином, оливковым маслом, соленой рыбой. Чуть поодаль Афанасий приметил низкий сруб закрытого крышкой колодца и вздохнул: его-то дом стоял на холме, докопаться там до воды еще никому не удавалось, а ведь как бы нужно…

– Исаак Ангел дома? – спросил он сутулого седого раба в трухлявом хитоне, заканчивавшего седлать лошадь.

– Дома еще, – буркнул старик. Рта почти не раскрывал, но Афанасий все же углядел, что раб беззуб, как дождевой червь. – Сейчас.

Через минуту из дверей выглянул Исаак. Одет он был по-домашнему – в странной двуцветной тунике, нисходящей до поясницы, а там зачем-то разделявшейся на два длинных хвоста.

– Афанасий! – воскликнул он. – Приветствую тебя, дорогой ты мой. Зайди, выпей чашу вина.

– Спасибо, Исаак, – замотал головой Афанасий. – Прости, дел много. Я к тебе ненадолго. Только спросить хочу. Понимаешь, дело в том, что…

Сказал – и вдруг похолодел.

Господи! Он же хотел показать Исааку работу! Чтобы тот сам убедился, сколь чудные получаются миниатюры, как весело смотрится текст! И забыл. Ведь даже сунул в торбу, положил у дверей… Господи, какой дурак!

– В чем дело? – обеспокоенно спросил Исаак, заметив, как Афанасий изменился в лице.

– Нет, ничего, – потерянно ответил каллиграф. – Я… нет, ничего. Я что хотел спросить. Даже не знаю… Может быть, ты добавишь мне одну номисму за эту работу?

– Добавить номисму? – совсем не притворно удивился тот. – А с какой стати, друг мой? Мы же с тобой договорились, ударили по рукам… Разве так дела делаются? Да и совсем немало я тебе плачу. Ты не думай, я цены знаю, я интересовался. У отца Паисия нарочно спрашивал…

– Нет-нет, – заторопился Афанасий. – Я не думаю, нет. Ты прав, конечно, да, мы с тобой договорились, правда. Но тогда, может быть, ты дашь мне четыре номисмы в долг? Месяца на три. Лучше на полгода, конечно. Может, я раньше верну, как дело пойдет. Ссуди, пожалуйста, будь добр, Исаак, век за тебя буду Бога молить.

Исаак вскинул брови и удивленно посмотрел на Афанасия.

– Вот уж не думал, что ты станешь о таком просить, – заметил он, пожав плечами. – Ты солидный римлянин, Афанасий. У тебя дом, жена, ребенок. Ты лучший в городе каллиграф. Разве тебе к лицу клянчить? Ты ведь и так, я знаю, недурно зарабатываешь…

– Понимаешь, Исаак, – безнадежно сказал Афанасий.

Он принялся путано рассказывать о подвернувшейся покупке, о чудном участке буквально в двух кварталах от его дома, о яблонях, яблоки с которых он пробовал, и это оказались просто отличные яблоки – крупные, сочные, ароматные, об оливах, чьи плоды и пробовать не нужно, и так понятно, что замечательные оливы – старые, разросшиеся, с каждой небось выходит по целому чану масла…

А когда он замолчал, Исаак Ангел спросил с новой озабоченностью в голосе:

– Может, тебе подождать? Нет, правда, Афанасий, ну как можно покупать землю, если нет денег?

Все было кончено.

Они перекинулись еще парой слов о каких-то совсем уж пустяках. Исаак поинтересовался, когда будет готова работа, Афанасий пояснил. Исаак наказал кланяться жене и непременно поцеловать от него сына, Афанасий сердечно обещал.

Простились.

Солнце висело совсем низко, но вечер обещал быть долгим – ясное небо струило закатный свет.

Какой все-таки подонок этот Ангел, думал Афанасий, выходя со двора. Он чувствовал сухую досаду. К лицу, не к лицу… Умеет чужие деньги считать, ничего не скажешь… А сам вон в каком домище живет.

В этот момент из-за угла кирпичной стены монастыря показался верховой. Он ехал на тонконогом лошаке, чья субтильность плохо сочеталась с грузностью на нем восседавшего. Пышное одеяние выдавало в наезднике человека непростого, может быть даже приближенного ко двору: отороченный мехом короткий германский плащ был наброшен поверх туники-далматики. Что же касается нижней части тяжелого тела, то ее закрывали новомодные braccae – то есть, в сущности, штаны.

За предводителем собранно и деловито шагали пять или шесть пеших. Когда мужчины, пусть и безоружные, шагают так деловито и собранно, сразу становится не по себе.

Кроме того, стоило отряду приблизиться, как Афанасий узнал всадника, чья широкая сальная физиономия, украшенная разлапистой бородой, хранила суровое и даже мрачное выражение.

Это был Стефан Айохристофорит, нынешний севастократор царя Андроника.

Остальные были, по всей видимости, его слугами и помощниками.

Афанасий почувствовал непреодолимое желание немедленно покинуть злосчастное место: ничего хорошего от неожиданного появления Стефана Айохристофорита ждать не приходилось.

Но он все же пересилил себя, не убежал, а отошел в сторону и стал наблюдать.

Стефан Айохристофорит остановил лошака и спешился,