Щелчок - Лидия Чарская

Крики дяди Иванки подняли весь табор. Со всех сторон бежали женщины, дети, испуганные, разбуженные среди ночи…

— Что? Что такое? — вопили они.

— Бесенок Орля появился, как из ада, и тысячного коня увел! — кратко поясняли им.

— В погоню! В погоню!

Эта погоня не замедлила собраться в одну минуту. Среди таборных кляч была одна хорошая быстроногая лошадь, и дядя Иванка, овладев ею, мчался теперь следом за ускакавшим Орлей, держа наготове выхваченное им из рук Яшки, мимоходом, ружье.

— Стой, бесенок! — насмерть хлеща своего коня плеткой, кричал он, задыхаясь от злобы, вслед летевшему с быстротой урагана мальчику. — Стрелять буду! Стой!

Но Орля в ответ только понукал Ахилла. Вдруг что-то щелкнуло за его плечами, и в тот же миг острая жгучая боль обожгла шею мальчика…

Он тихо вскрикнул и схватился за шею рукою. Липкая, теплая красная жижица залила в тот же миг его рубаху. При свете месяца он увидел темные пятна, окрасившие рукав и грудь.

— Я ранен! Я умираю! — смутно пронеслось в помутившемся сознании мальчика, но он еще сильнее сжал ногами крутые бока лошади, судорожно ухватил повод. — Лишь бы уйти от них, доскакать… Вернуть Кире коня, а там хоть помереть… со спокойной душой…

Кровь не сочилась теперь уже, а лилась ручьем из раны. Мутился мозг Орли, сознание уходило, но он все мчался и мчался, думая одно: нельзя ему умирать, не возвратив своим благодетелям лошади.

С каждой минутой он дышал труднее. Холодный пот выступил у него на лбу. Силы уходили, а издали доносились угрозы отставшего цыгана.

С последними искрами сознания Орля, судорожно вцепившись в Ахилла, влетел на двор усадьбы. На крыльце стояли ее хозяйка и гости, взволнованные и встревоженные долгим отсутствием Орли.

— Вот он! Шура! Шура и… Ахилл! Смотрите! Смотрите! — вскричал, первым узнав его, Счастливчик, кидаясь ему навстречу.

— Но он весь в крови! Он ранен! Шура! Шура! Откуда ты? Что с тобою?

Чьи-то быстрые руки схватили за повод лошадь. Другие протянулись к мальчику и сняли его с седла. Бережно подняли его, понесли на крыльцо.

Весь залитый кровью, белый, как его рубашка, мальчик с усилием поднял голову, обвел всех помутившимися глазами, произнес коснеющим языком:

— Я не хотел оставаться… неблагодарным… и должен был искупить свою вину… и… и… возвращаю Кирушке его Ахилла…

Тяжелый стон вырвался из его груди, а минуту спустя он потерял сознание.

Глава XIX

К счастью, рана Орли оказалась неопасной, хотя мальчик лишился чувств вследствие потери крови. Приглашенный в тот же вечер из уездного города доктор подтвердил это. Рану забинтовали, Орлю положили в постель, напоили лекарством и всю ночь поочередно дежурили у его кровати. А к утру он уже чувствовал себя настолько хорошо, что пожелал встать. Его, однако, не пустили и целую неделю продержали в постели. А вокруг него в эту неделю теснились милые, ласковые лица, ухаживая за ним, заботясь о нем, наперерыв угождая ему, спеша удовлетворить каждое его желание.

И впервые почувствовал маленький цыганенок, что жизнь прекрасна и что у него есть родные, семья и друзья.

В день отъезда Раевых Натали с Галей-Верочкой и Орлей-Шурой приехали проводить их на станцию.

— А скоро и мы за вами переберемся, — говорила Натали, сияя теперь уже не прежними печальными, а счастливыми глазами, — Шуру надо серьезно готовить в гимназию в Петербурге, а Верочке подыскать учительницу-гувернантку.

— Я уже умею читать малость, Ляля научила! — буркнул, по привычке под нос, застенчиво Орля и потупился.

— Ан не очень-то! — подразнил его, смеясь, Счастливчик. — Прочтешь, что я написал сегодня тебе? Ну-ка, попробуй?

— Мне?

Цыганенок поднял загоревшиеся любопытством глаза.

— Вот чудно-то! Мне написал! Зачем же?

Робким движением мальчик протянул руку и взял из рук Киры небольшой конверт.

Неловкими пальцами он вскрыл его, вынул из него четырехугольный лист, бумаги и, смущенно держа его перед глазами, прочел:

— «Милый наш Шура! Мы все любим тебя, как родного… А я крепче всех… И прошу тебя принять от меня Ахилла. Он твой. Ты заслужил его. Твой друг Счастливчик».

Эти строчки запрыгали перед глазами Орли. Он вспыхнул, как зарево, и весь залился румянцем счастья и стыда.

— Ахилл! Красавец Ахилл! Тысячный Ахилл — его конь! Его собственность! — ликовало и пело все внутри его. Он задыхался от счастья.

Но природная стыдливость смущала душу, и он снова буркнул под нос, застенчиво опуская глаза:

— Зачем… Не надо… Он тебе самому дорог…

— Твоя жизнь дороже. А ты дважды жертвовал ею ради меня.

И Кира горячо обнял курчавую головку цыганенка, снова зардевшегося от счастья и стыда.