Улыбка фортуны - С Мюге

Начальник режима майор Лысук написал тогда письмо моей матери с просьбой воздействовать.

Отношения с Лысуком у нас были своеобразные. Он не был кадровым чекистом. То ли за глупость, то ли просто так, его перевели к нам из армии. Первое, что решил сделать Лысук, это покончить с лагерным воровством, грабежами и бандитизмом. Если до него на уголовников смотрели как на «друзей народа», помогающих администрации терроризировать «врагов народа» — интеллигенцию и антисоветчиков, — то Лысук повел с ворами беспощадную борьбу и навел заметный порядок. Человек он был экстравагантный: то верхом на лошади въезжал не только в зону, но и в барак, то затевал соревнование с каким-нибудь блатным — кто кого перематерит.

Однажды я потерял кепку и намотал в виде чалмы на голову полотенце, а чтобы оно держалось, заколол его орлиным пером. В таком виде я пошел на развод. Лысук рявкнул на меня:

— Это что за маскарад?

Я ответил, что в лагере нет заведенной формы головных уборов, другого у меня нет, а работать с непокрытой головой в жару вредно для здоровья. Он меня слегка толкнул в спину и сказал:

— Уходи отсюда, в карцер захотел.

Я пошел к бараку, но он окликнул.

— Ишь, обрадовался не работать! Ступай в строй!

Уголовники решили его выжить и написали Долинскому начальству заявление, что Лысук избивает заключенных. Было ли это в действительности, я не знаю. Для большей убедительности они решили приписать, что он избил и не вора — меня — на виду у всех зеков. Когда мне сказали об этом, я заявил, что ложных показаний давать не буду и расскажу, если будут спрашивать, как было. Тем не менее, они об этом все равно написали, и мне пришлось давать показания комиссии, которая приехала по этому поводу из Долинки. Я, конечно, рассказал, как было, а Лысука, по-видимому, ознакомили с протоколом допроса. Во всяком случае, мне казалось, что он проявлял ко мне симпатию.

Иногда он вел со мной воспитательные беседы о пользе труда. Иной раз я обещал исправно ходить на работу, но потом заявлял, что раздумал.

Однажды он зачитал мне открытку с ответом моей матери на упомянутое выше письмо, в которой говорилось «Если Вы не в состоянии перевоспитать моего сына, верните его домой, я займусь его дальнейшим воспитанием».

После ряда обещаний выйти на работу и ответов типа «Я раздумал», мне, в конце концов, перестали верить и я стал сидеть в карцере. Поскольку карцер был нужен для более серьезных нарушителей режима, меня перевели в барак инвалидов (основанием послужило то, что у меня в формуляре значилось — инвалид войны). Харчи туда возили в последнюю очередь — что останется — зато на работу не гоняли. Здесь я познакомился с профессиональным фокусником поляком Лисковским. В общении с ним я обогатил свой арсенал фокусов. В конце концов мне надоело бездельничать, и я был рад, когда друзья устроили меня в бухгалтерию выписывать ордера. Всегда с презрением относясь к взяточничеству, я был шокирован, когда заведующий птичником предложил мне два яйца, чтобы я обслужил его вне очереди. Я, конечно, отказался. Он обиделся и стал под меня подкапываться — доказывать, что я не на месте. Вскоре его самого сняли с работы, полгода спустя мы оба были изгои и он преподавал мне правила лагерной этики.

К весне ожидались массовые окоты овец и на фермы требовались люди. Меня как бывшего зоотехника отправили на окот, но уже, конечно, без всякого спецнаряда.

На Орумбае (участок, куда нас отправляли) была эпидемия бруцеллеза — очень неприятная болезнь, которой болеют и овцы, и люди. Начальник участка, капитан Золотарев, мало смыслил в сельском хозяйстве, но был лихой матершинник и самодур. Это про него ходил рассказ, как он обрушился на зека, толкавшегося возле конюшни:

— Почему волов, туды твою растуды, не запрягаешь?

— Ярма нет, гражданин начальник.

— Я тебе дам ярмо! Запрягай, тебе приказываю! Ярмо потом найдешь!

На Орумбай мне не хотелось…

Нас высадили из машины на площадке перед управлением. Здесь бродили овцы, собаки и капитан Золотарев. Ко мне подошла овца, явно прихрамывая (признак бруцеллеза). Я попятился от нее, чтобы не заразиться при контакте. Золотарев увидел меня и заорал:

— Ты что, очкастый интеллигент, овцы не видал, чего испугался?

Я ответил ему в тон:

— А она не кусается?

Не знаю, что больше разозлило капитана, мой ответ или хохот приехавших зеков. Он велел везти меня на той же машине обратно, заявив конвойному, что начальник, формировавший этап, мудак, если посылает ему на окот горожанина, ни разу не видевшего овец. Конвоир, видимо, доложил дословно, так как, выслушав его, начальник выразился еще крепче. Он меня отправил с первым же этапом опять на Орумбай, сообщив Золотареву, что я — разжалованный зоотехник.

С досады на первоначальный ляп, Золотарев назначил меня пасти самых калек — сакман, состоящий из больных овец или овец с больными ягнятами. Я быстро сориентировался и нашел преимущества своего положения.

Пастьба каждой группы овец имеет свои особенности. Бараны, например, в жаркие часы норовят очень быстро передвигаться против ветра. Пастухам приходится буквально бежать за ними. Это связано с некоторыми физиологическими особенностями баранов. Сперматозоиды созревают при определенной температуре. В холодное время яички подтягиваются к самому брюху и обогреваются. В жару они спускаются почти до земли и за счет испарения пота охлаждаются. Так как испарение на ветру усиливается, баран стремится двигаться против ветра. Зато в обратном направлении их удается гнать только утром или вечером, когда прохладнее.

При пастьбе сакмана (овцы с ягнятами) встречается другая трудность. Чем быстрее овца съедает окружающую ее траву, тем быстрее она двигается. Молочные ягнята быстро устают, в траве нуждаются меньше, поэтому отстают и их приходится подгонять. Кроме того, сосут они матерей не одновременно. Кормящая мать отстает от других и ее тоже приходится подгонять. От пастуха требуется сноровка, чтобы не упустить из виду отставшую овцу и не отпустить далеко остальных. Если какая-то овца сильно отстанет, она не догоняет своих подруг, а стоит и блеет, пока ее не слопает волк или не украдут.

Мой сакман растягивался больше других. Здоровые овцы и более взрослые ягнята бежали впереди, пощипывая еще не вытоптанную траву, а больные и малые тянулись длинным хвостом. Я назвал подобный строй кометой. В определенное время проголодавшиеся ягнята и отставшие матки с наполненным выменем начинали жалобно блеять. Ушедшие вперед родичи, по тем же причинам желавшие встречи, возвращались, и комета превращалась в эллипс.