Холод юга - Артем Каменистый

По отдельным крупицам знаний можно было сделать вывод, что катаклизм был далеко не первый. Даже название первого сохранилось: Апокалипсис. Что оно обозначало, никто точно не знал, да и какая теперь разница. Главное, чтобы было понятно всем: ни Апокалипсис, ни последующие катастрофы не стояли и рядом с последней. Той, что едва не погубила мир окончательно.

Отсюда следовал вывод: совсем уж древние пращуры были не столь греховны, как те, которые едва не убили мир. И отсюда же возникла тяга ко всему по-настоящему древнему, почти полностью забытому. Естественно, это не касалось запрещенных вещей и понятий.

Считалось, что пращуры далеких эпох старались как можно больше работы выполнять собственными руками, не доверяя это животным и уж тем более механизмам. Некоторые церковные радикалы настаивали на запрете лошадей, ослов, ветряных мельниц и даже колодезных воротов. Это, конечно, было перебором. Достаточно, что в проклятые записали поганый единый язык, в течение нескольких десятков лет обучив всех выживших древнему наречию, образцы которого обнаружились в Цитадели. Ради этого Иерархия пошла даже на временное разрешение использовать машины для воспроизводства звуков и изображений, которые хранились там же.

Некоторым небогобоязненным людям идея расстаться с привычным языком не понравилась настолько, что они стали устраивать бунты. Доходило даже до большой крови. Человечество только-только начало выкарабкиваться из жестокой дикости первых лет после катаклизма и, чтобы не допустить возврата к ней, Иерархия выдала следующее временное разрешение. На этот раз дозволив своим лучшим воинам применить древнее оружие, также хранившееся в Цитадели.

А когда с бунтовщиками было покончено, отменять разрешение никто не стал.

Либерий считал, что в этом вопросе Иерархия, безусловно, права. Но вот насчет языка имелись затаенные сомнения. Один из братьев-хранителей, древний настолько, что сама смерть, очевидно, о нем забыла. Ничем другим не объяснить, почему этот годами не показывающийся из сырого подвала старик до сих пор не испустил дух. Вот он и рассказал Либерию, что его имя на проклятом языке означает Свободный. А может быть, любящий свободу или просто Свобода. Что-то эдакое…

Возможно, старик врал или заблуждался из-за давно назревших проблем с адекватным восприятием окружающей действительности. Откуда он мог знать слова забытого языка? Или не забытого? Может быть, хранители его оберегали наряду с древней техникой, не раз выручавшей Церковь в трудные времена? В любом случае Либерию нравилось то, что его имя ассоциируется со свободой. Очень уж подходило к характеру.

Он не любил смрад тесных городов, зато радовался, как ребенок, когда военная служба проходила в лесах, степях и горах. Не крови и смерти, конечно, радовался, а ощущению вольного простора, какое ни разу не посещало его среди стен человеческих поселений. Хорошая черта характера для защитника Святой Церкви. Он был огорчен, когда его отозвали с западной границы, повысив в сане. К чему ему все эти привилегии, если платить придется проповедями перед толпами глупцов и маранием бумаг в пыльных канцеляриях?

– Я должен сказать этим древним спасибо… – пробурчал он себе под нос на ходу.

– Что вы сказали? – изумленно обернувшись, уточнил болтун Нукнеций.

– Я сказал, что древние оказали мне услугу, так вовремя появившись. Не будь их, я бы сейчас торчал в Цитадели, вычищая плесень из ушей.

– Да, брат Либерий, я вас понимаю. Нет ничего хуже для воина, чем такое времяпрепровождение. Хотя на старости лет, конечно, можно и послужить Церкви на другом поприще.

– И ты много видел воинов, встретивших спокойную старость? – насмешливо спросил Легда.

– Ты вот точно встретишь, – ответил на это Нукнеций.

– Это почему же?

– Велика ли опасность убивать врага с расстояния, на котором он тебе даже ничего сделать не может? Мне с моим луком, возможно, и полегче, чем мечнику, но не сказать, чтобы очень уж намного.

– Ну так научись стрелять, как я.

– Тебе легко говорить…

Стрелять, как Легда, не умел никто. Его арбалет был больше похож на перекладину для виселицы, чем на честное оружие. Той ее разновидности, на которой сразу двоих подвешивать можно. И размерами мало уступал. Взводился он длительным вращением механизма с бронзовыми шестернями при помощи хитро пристраиваемого рычага, а для выстрела его приходилось устанавливать на двойные сошки. Отдача была такова, что при неправильной установке оружие могло опрокинуть стреляющего. Болт, выпущенный с немыслимой скоростью, насквозь пробивал мишень из листового железа на расстояниях, куда обычный стрелок даже добросить стрелу не мог, не говоря уже о прицельности и убойности.

По слухам, князька с востока, возомнившего о себе слишком много, приказал убить не его жадный до власти пасынок, а один из иерархов. Церкви междоусобицы не нужны, а затевать поход в лабиринт болот – дело хлопотное, вот и ограничились посылкой одного-единственного воина. Тот подкараулил цель, выпустил болт из своего тяжелого оружия и ушел никем не замеченный.

А если и заметили, то гнаться не стали бы. Пасынок, небось, до сих пор спасибо неведомому убийце не устает говорить утром, в обед и вечером.

Очень жаль, что Легды не было в осеннем походе. Там, в горах, его арбалет был бы незаменим.

– Эй! Что со следами?! – крикнул Либерий.

Не столько ради следов крикнул, а чтобы горе-следопыты не расслаблялись.

– Да на месте следы, никто их не украл, – недовольно ответил Ренатий.

– Их стало больше, – добавил Хрюк.

– Больше? – насторожился Либерий.

– Ну да. Похоже, ждал их кто-то вон там, в низинке. Сейчас туда спустимся. Видите, как натоптано? И дальше уже хорошая колея в снегу пошла. Такую один или два человека не проделают. Да сами гляньте.

Проводник был прав. В истоке степного овражка снег был утоптан на приличной площади. Набитая тропа, ведущая дальше, Либерию очень не понравилась:

– Тут прошло не меньше семи-восьми человек.

– Меньше, – возразил Нукнеций. – Часть из них туда-сюда дважды сходила, вот и кажется, что больше.

– Я это и хотел сказать, но все равно не меньше трех-четырех выходит.

– Нас семеро, должны справиться.

– У меня плохое ощущение, – неожиданно заявил Легда.

Все непонимающе обернулись к нему, и он нехотя пояснил:

– Кажется, будто смотрит на меня кто-то. А кто, не пойму. Но это чувство выручало уже не раз. Бывает, сидишь в засаде, и вот оно подкатывает. Сразу снимаюсь, не раздумывая, и потом обычно оказывается, что правильно сделал.

К словам Легды, какими бы странными они ни были, стоило прислушиваться, да и у самого Либерия мысли нехорошие витали. Но озвучивать их он не стал: