ГНОМ - Александр Шуваев

— Судить вам, товарищ Сталин. Это человек, который практически постоянно что-то делает своими собственными руками. Меряет, налаживает, регулирует, собирает. Подчиняется и директору, и главному технологу, и главному конструктору. Конструктор, кстати, отыскал его, добился перевода на этот завод, и, более-менее, покровительствует ему. Берович без оговорок выполняет любую работу по ремонту и наладке оборудования. Если поблизости кто-нибудь из "стареньких", они хоть останавливают, направляют кого положено, а то так бы и бегал на любую ерунду. Почти никогда ничего не требует, старается обойтись тем, что есть. И по большей части обходится.

— И чего тут, — Сталин слегка нахмурился, в голосе его впервые промелькнули нотки нетерпения, — необычного? Я жду, товарищ Стрелецкая.

— Необычно здесь то обстоятельство, что практически любые требования, любые задания, любую работу он действительно выполняет. В том числе такую, которую выполнить кажется невозможным. Я справлялась у посторонних людей, на других производствах того же профиля. И второй интересный факт: официальное начальство готово разбиться в лепешку, когда этот их подчиненный чего-то все-таки требует. Справедливости ради надо сказать, что все его запросы и заявки касаются только производства и никогда не касаются зарплаты, условий работы, бытовых удобств, продолжительности рабочего дня, — Жар-Птица размеренно загибала пальцы, — непомерного круга обязанностей и официального положения самого Беровича. Если бы не Карина, он жил бы в цеху, питался всухомятку, а по выходным проживал бы в общежитии на койке, в комнате на двенадцать человек, нажил бы язву и чахотку, но эта самая Карина такая стерва, что с ней предпочитают не связываться никто, в том числе руководство…

— У вас получается какой-то идеальный исполнитель без амбиций. Вроде джинна Аладдина: именно Аладдин отдает приказы, которые выполняются, но кому он интересен без джинна?

— Да. Очень похоже. Если бы это сравнение пришло мне в голову, я смогла бы доложить то же самое гораздо быстрее. Спасибо, товарищ Сталин.

— Я попробую догадаться. Это он затребовал себе исключительно девичий коллектив?

— Да, товарищ Сталин. Не то, чтобы затребовал, но так сложилось.

— А он их не… Вот к тебе самой, Жар-Птица, не приставал?

— Кто? — От такого вопроса Настя даже замерла на секунду. — Саня Берович?! Товарищ Сталин, я, очевидно, очень плохо описала личность этого человека, если у вас вообще возник такой вопрос.

— А что такого? Человек молодой… Ну не евнух же он, в конце концов?

— Нет. Периодически он сожительствует с Катькой… с Екатериной Бутенко, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения, не проявляя при этом ни фантазии, ни какого-либо умения. Очевидно, вообще не догадывается, что такое умение существует, тороплив и однообразен. При этом, судя по всему, обладает совершенно нормальной потенцией и половыми потребностями.

— А ты неплохо разбираешься в вопросе.

— Аналитик, который не разбирается в половом вопросе, никуда не годен. А мои знания по этой части носят чисто теоретический характер. Дело в том, что я до сих пор остаюсь девушкой в самом прямом и пошлом смысле этого слова. И совершенно не привержена утехам, которые помогли бы обойти это досадное обстоятельство.

— Тогда откуда же такие сведения?

— А от той же гражданки Бутенко. Она обладает привычкой обсуждать подробности своего сожительства в компании многочисленных подруг, вслух, довольно громогласно, с большим, хотя и несколько грубоватым, юмором и использованием множества цветистых сравнений. Вообще желающих затащить его в ЗАГС довольно много, но Карина оберегает его от претенденток, как цепной пес. Кроме как от гражданки Бутенко, которой на Карину плевать. Единственный человек, который ее не боится вообще.

— А сам он вообще как? Ученый идиот не от мира сего?

— Нет. Самый близкий тип – темный рабочий паренек с окраины, со всеми достоинствами и недостатками такого типа людей… вот только ставший джинном. Поэтому темнота его и бескультурье… довольно своеобразные. Невозможно предсказать, когда он неожиданно проявит редкую компетентность и очень глубокий ум. У него это прекрасно уживается с удивительной наивностью и убогим кругозором в очень многих вопросах. Впрочем, ему всего двадцать два и он продолжает учиться. Его нельзя недооценивать, и при разговоре следует постоянно держаться настороже. Иначе разговор может дать результат… далекий от того, на который рассчитывали.

— Интерэсный тип. Надо будэт, при случае, познакомиться с ним поближе.

Она ничего не сказала, не позволила себе никак выразить своего отношения к этим словам, она только на миг отвела взгляд. Он как будто бы и смотрел-то в другую сторону, но, однако же, этого хватило.

— Ви хотели что-то добавить, товарищ Стрелецкая?

— Хотела, но посчитала это неуместным и невежливым.

— Почему?

— Потому что от меня требуются только те мнения, которые можно убедительно обосновать.

— Ви говорите, говорите.

— Мне кажется, что ваша своевременная встреча с Беровичем может оказаться самым важным делом из всех возможных в нынешних обстоятельствах. Обосновать не могу. Уверена, что вы поймете суть моих затруднений. Я столкнулась с явлением, для внятного описания которого у меня нет слов. Только чутье, которое к делу не пришьешь.

— Это нэ страшно. Ви еще очень молодой человек, Жар-Птица.

Да еще и девственница, как выяснилось. Он как-то не задумывался об этом вопросе. Где-то доводилось слышать, что колдовские девы теряли силу, утратив невинность… а ведьмы, с другой стороны, славились как раз склонностью к разврату. Интересно, чем отличались одни от других? Но куда интереснее, зачем она сказала ему это? Ведь кто-кто, а она ничего зря не делает.

— Ви прэдполагаете остаться там и дальше?

— Готова выполнить любой приказ. Место интересное и перспективное, но очень уж какое-то… жутковатое. Вроде муравейника.

— Харашо. Увольняйтесь и уходите. Но так, чтобы без проблем вернуться при нэобходымости.

Вот так-то. А нечего было произносить какие-то лишние слова. Хотя это и совсе-ем другое дело, чем "болтать лишнее".

— Все, Карина Сергевна, — проговорила Жар-Птица, показывая Морозовой повестку, — забирают меня от вас. Не чаяла, что доверят все-таки.

— Погоди-ка, — Карина забрала повестку, и пробежала глазами текст, — так это ж в армию?

— Так точно.

— И с каких это пор в армию начали призывать девушек? Парней недостаточно?

— С недавних пор, Карина Сергевна. Парней хватает, специалистов мало в кое-каких воинских специальностях.

— А ты?

— А я как раз специалист. Радиодело. Без лишней скромности скажу, что радистка я классная, вот и берут инструктором.

У Карины вообще-то был нехороший взгляд. Как у человека, которому чужая жизнь – копейка. Насте было с чем сравнивать, поскольку она знала товарищей с большим опытом исполнения. У Карины, как и у них, такой взгляд был всегда, но тут он, кажется, все-таки потеплел.

— Ну что тебе сказать, Стрелецкая? Рада за тебя, хотя и завидую немного. Поверстали в солдаты – значит, хочешь не хочешь, приняли за своего. Да и… правильно. Прости, но была ты тут как-то не ко двору. Все, вроде, хорошо, а не наша. Ты "Отверженных" Гюго читала? Так это про нас. А ты какая-то другая, может, и повезет еще в жизни… И это, — голос ее изменился, — чего гребут-то специалистов? Будет что?

— А кто ж его знает? Нам не говорят, да и сами, может, не все знают. Понимаешь, не от нас одних это зависит. От фашистов еще, от Адьки-сволочи. Но, по всему, не миновать нам фронта. Так что, боюсь, увидимся. Не поминай лихом, Сергеевна.

— Служи там, пусть знают, — она вдруг сжала кулачок так, что побелели костяшки, — наших, кто с 17-го завода. Бывай.

"Великая Германия" не зря считалась одной из лучших дивизий германских вооруженных сил, а уж те, кто имели честь служить там, были уверены, что она просто лучшая. В ходе этого гигантского, тягучего, невероятно тяжелого сражения, напоминающего ночной кошмар без выхода, соединение неоднократно играло роль своего рода "пожарной команды" всей группы армий. И теперь условия заснеженного леса заставили фузилерный полк из ее состава, основную его часть, двигаться практически одной колонной, а командиров – допустить это вопиющее безобразие. Несмотря на низкую облачность, время от времени сеющую мелкий, сухой снег, где-то там, в небе неотступно, то приближаясь, то удаляясь, гудел самолет, и нельзя было узнать, свой это или русский: гул был какой-то непонятный. А потом, как это случалось уже дважды, голова колонны на протяжении почти четырех километров вдруг разом вспыхнула адским огнем, и сразу же, без интервала, то же случилось на следующих двух километрах. На этот раз машин было всего три, залпа – два, перекрывающихся зон поражения не было, поэтому не было и поголовного уничтожения головы далеко растянувшейся по узкой снежной тропе колонны. Колонна не умерла сразу: в красивой комбинации диких одновременных потерь, оглушительного шока и полной неразберихи она превратилась в подобие курицы с отрубленной головой. Там, на опушке леса, минометчики привычно подняли опоры, смотали провода и попрыгали в машины. Куда дальше, специально выделенные люди засекли залп и передали направление дежурной группе пикировщиков, ждавших именно этого сигнала. Протесты командира, говорившего что-то про погоду, были задавлены недрогнувшей рукой, и машины вылетели на охоту за кошмарным оружием русских, то ли существовавшим, то ли нет, под водительством "кондора", вооруженного новейшим радаром. Километрах в шести от атакованной колонны их тоже засекли и дали знать истребителям Шестакова: у них тоже был свой поводырь с радаром, только он висел в здешнем небе почти постоянно, меняясь раз в несколько часов. Пикировщики прошли над сводным "усиленным" танковым батальоном из корпуса генерала Соломатина, но "поводырь" не стал отвлекаться от выполнения четко поставленного задания, — орднунг есть орднунг, — и двадцать две "тридцатьчетверки", героически модернизированные уже во время сражения, врезались в полковую колонну почти точно "лоб в лоб", проходя то, что от нее осталось, насквозь.