Злые игры. Книга 1 - Пенни Винченци

— А может быть, мне стоит еще до свадьбы съездить в Англию? Посмотреть Хартест, познакомиться с твоей матерью? Честно говоря, так бы я себя гораздо лучше чувствовала.

— Не надо, — ответил он, целуя ее. — Я хочу, чтобы ты приехала туда как моя жена, как графиня Кейтерхэм и хозяйка дома. Я хочу, чтобы все было сделано наилучшим образом. Наилучшим и для тебя, и для меня.

— Ну что ж, — сказала она, тоже целуя его в ответ, — слова о хозяйке дома звучат утешительно. Но, Александр, если твоя мать не хочет приезжать на свадьбу, мне следовало бы самой съездить и познакомиться с ней. Еще до свадьбы. По-моему, нехорошо, если она увидит меня уже после того, как мы поженимся. Вряд ли ей это понравится.

— Вирджиния, позволь мне самому судить о поведении моей матери, — произнес Александр, и она впервые увидела, каким холодным может быть выражение его глаз. — Она очень трудный и очень замкнутый человек. Не любит людей. И совсем не выносит большие их скопления. Должен признаться, что сейчас она выражает некоторое… неприятие самой мысли о моей женитьбе.

— Неприятие? Но, Александр, почему? — Счастливое состояние Вирджинии впервые омрачилось облачком беспокойства. — Ты мне можешь это как-то объяснить? И тебе не кажется, что если бы я познакомилась с ней, приложила бы для этого усилия, то ее предубежденность могла бы уменьшиться?

— Нет, не кажется, — возразил Александр. — Извини, дорогая, но уж в этом я прошу тебя полагаться на меня.

То впечатление, которое произвел на нее Хартест-хаус, когда она в первый раз увидела его, осталось у Вирджинии на всю жизнь. Александр, вернувшись из Англии, привез специально для нее толстенную пачку фотографий, и она молча, с благоговейным трепетом просмотрела их; на всех снимках изображен был огромный дом, даже не дом, а великолепный дворец, элегантно возвышающийся на фоне многочисленных холмов, щедро украшающих собой уилтширский пейзаж.

— Адам говорил, что старался передать его архитектурой ощущение движения, — сказал Александр, — создать такое впечатление, будто это волны, то вздымающиеся, то падающие вниз. Мне, например, кажется, что Хартест не просто движется, а словно парит.

Выстроенный в греческом стиле и выдержанный в идеальных пропорциях дом с изгибающимися галереями, округлыми портиками, широкими террасами, узкими и высокими окнами как бы разбегался вширь, в стороны от увенчанной большим куполом Ротонды, что образовывала его центр. («А здесь, вот в этой Ротонде, видишь, находится одна из самых знаменитых в Англии лестниц: она двумя крыльями охватывает внутренний зал Ротонды с обеих сторон и словно взлетает наверх; ее приезжают посмотреть со всего мира».) И территория вокруг дома была тоже элегантной и ухоженной, парк раскинулся на много миль, повсюду в нем бродили овцы, олени, а с одной стороны озера был устроен греческий мостик. («В этом озере плавают лебеди, не только белые, но и черные».) Через поросшее лесом пространство, томно изгибаясь, неторопливо текла речка. («Это Харт, наша собственная река».)

— Фотографии не передают всей его красоты, — заключил Александр, — дом выстроен из очень светлого, чуть сероватого камня, цвета легкого тумана, и даже в самые мрачные и дождливые дни кажется, что он как будто светится.

— И представить себе не могу, — сказала, смеясь, Вирджиния, — как прореагирует мама, когда увидит эти снимки. Ее, наверное, удар хватит.

Но Бетси не хватил удар. Она молча просмотрела фотографии, потом так же молча поглядела на Вирджинию и только тогда негромко произнесла:

— Да, малышка, это очень большой дом.

Всю оставшуюся часть вечера она была необычайно подавлена и молчалива. Фред же, напротив, всячески восхищался домом (и требовал, чтобы все присутствующие попытались оценить его стоимость);

Мэри Роуз громко восторгалась его «изысканными пропорциями», «величественным великолепием» и тем, как «изумительно выдержаны» открывающиеся от дома перспективы. Малыш хранил по этому поводу полное молчание.

Малыш вообще хранил полное молчание по поводу предстоящего бракосочетания. Когда Вирджиния сказала ему об этом, он поцеловал ее, пожелал большого счастья, заявил, что Александру очень повезло, и больше ни разу ни единым словом не коснулся этой темы, если не считать обсуждения предстоявшей ему роли шафера (просьбу об этом высказал сам Александр, что всем показалось крайне странным, потому что у него наверняка должен был быть какой-то свой близкий друг; но Бетси решила, что это проявление чисто английских благородства и внимания по отношению к его новой семье); Малыш же познакомил Александра и с такими ритуалами американской свадьбы, как «обед у невесты» — его устроили в Рэкет-клубе,[10] — где присутствуют невеста, жених, шаферы и свадебная свита и во время которого происходит обмен щедрыми подарками (Вирджиния преподнесла своему жениху золотые часы на платиновой цепочке от Картье; двенадцать маленьких девочек, которым во время свадебной церемонии предстояло изображать цветочные клумбы, получили каждая по золотому браслету-цепочке; двенадцать шаферов — ремни от Гуччи; Александр подарил Вирджинии маленький викторианский медальон, который, как он сказал, принадлежал раньше его матери. Бетси была несколько шокирована тем, что подарок оказался столь скромным, и не раз потом повторяла Фреду, что все-таки англичане сильно отличаются от американцев). Холостяцкий ужин на двадцать четыре персоны тоже закатили в Рэкет-клубе, но прошел он скучно и тоскливо; хоть Александр и пытался сделать все, чтобы соответствовать настрою, который должен царить на такой пирушке, рассказывал он потом Вирджинии, однако уже к полуночи выдохся окончательно. «У парня яйца как будто вареные», — сообщил на следующее утро Малыш Мэри Роуз, на что та посоветовала ему не говорить пошлостей.

Месяц проходил за месяцем, и Вирджиния чувствовала, как она все глубже погружается в какое-то призрачное состояние. Она попробовала было продолжать работу, но это оказалось трудно, да и в любом случае ей предстояло постепенно сворачивать дела своей фирмы. Та сильная и романтическая страсть, которую она с самого начала испытывала к Александру, нисколько не ослабела: Вирджиния по-прежнему была им одержима. Но где-то в глубине ее сознания, за этой страстью, этой влюбленностью стали временами появляться какое-то странное беспокойство, необъяснимая тревога, для которых, как она ни старалась, не могла отыскать никаких причин и самую суть и смысл которых тоже не могла ни определить, ни ясно сформулировать. Такими причинами совершенно точно не были ни какая-либо вина Александра, ни недостаточные любовь или нежность с его стороны. Как раз наоборот: он любил ее, даже был от нее без ума, восхищался ею и обожал ее и говорил ей об этом ежедневно, иногда по нескольку раз в день; его влюбленность доходила почти до абсурда, и он писал ей длинные письма независимо от того, находился ли в тот момент в Англии или же в Нью-Йорке; он посылал ей цветы по всякому случаю, в котором можно было усмотреть хоть какие-то признаки юбилея (сегодня ровно месяц с тех пор, как мы с тобой познакомились; неделя со дня нашей помолвки; шесть недель с того дня, когда мы купили обручальные кольца; два месяца со дня, когда ты в самый первый раз сказала, что любишь меня). Он страстно увлекался чтением и любил читать ей вслух, особенно стихи; больше всего ему по сердцу и ближе всего к его собственным чувствам, говорил он Вирджинии, была поэзия Донна.[11] Прекрасную элегию этого поэта «О человеке, собирающемся отправляться в постель» (ту самую, в которой есть слова: «О ты, Америка моя! Земля, вновь обретенная!»), переписанную по его заказу от руки великолепным каллиграфом и вставленную в рамку, Александр преподнес невесте; он заказал художнику и ее портрет, на котором Вирджиния была изображена в том самом платье, что было на ней в день их знакомства; еще он заказал портрет-миниатюру, который потом всегда и всюду носил с собой «в нагрудном кармане, прямо рядом с сердцем». И тем не менее, несмотря на то что и он, несомненно, любил ее очень сильно, и сама она испытывала к нему такие же чувства, где-то в глубине ее сознания поселилось ощущение легкого беспокойства. Как-то вечером, когда они распрощались и Александр отправился к себе в гостиницу, Вирджиния попыталась проанализировать это ощущение и пришла к заключению, что оно — своеобразное проявление ее собственной фантазии, порожденное тем, что в их взаимоотношениях недоставало практической стороны. Она подавила тогда в себе эти мысли, приказала себе не бросаться в крайности, убедила себя в том, что впереди ее ждет прекрасная, почти идеальная жизнь, что жизнь более идеальную и представить себе невозможно и она просто ненормальная, если уже пытается выискивать в этой жизни какие-то изъяны.