Ангел мертвого озера - Галина Щербакова

Все сильно любящие безумно слепы. Варя очень долго не примечала исчезновений девчонки на час, на два. Та хитро возвращалась то с вилком капусты, то со стиральным порошком, да мало ли чего вдруг не стало в хозяйстве, а мы теперь балованные, нам без туалетной бумаги и пшикалки от запаха - швах, так что повод что-то принести с озабоченной хлопотами улыбочкой был вполне годящимся прикрытием для коварной девчонки. У той же были вполне серьезные планы получить постоянное жилье, но эта тетеха такую простую вещь в голову не брала. И то! Жили-то на съемной квартире. А в большой квартире жила старуха, хотя зачем ей две комнаты? Вареничек много вариантов прокрутила в головенке, и своих, и товарищи-сироты подсказали. Их тут в Москве тьма тьмущая.

Ну, к примеру, прихлопнуть бабку за тысчонку-две деревянных - желающих в их подвальной компании не сосчитать. Тогда они с теткой переезжают в квартиру, и та её прописывает. Потом можно потерпеть годок - пусть налижется, - и столкнуть её с балкона. Она была в той квартире, выходила на хлипкий балконишко... Или сбросить тетку в метро под поезд. Она такое в кино видела. В толпе кто заметит, если самой заорать покруче и грохнуться в обморок. В общем, вариантов не счесть. Грибы-поганки отдельно стушить в сметане, а себе беленькие. Главное, не перепутать, но она себе не дура. Тогда ей останется квартира, и она выйдет замуж за шофера Эдика. Он, конечно, тот ещё жук, но ей с ним хорошо. Она обучила его, как ей нравится, он - как ему. Покруче, чем с жадной слюнявой теткой.

Все дело в старухе, которая креститься начала, к попам бегает, поставила Ивану Ивановичу белый крест со словами "Да простится заблудшему".

Интересно, взрывал старик бомбу или оговорил себя, с ума спятив? Ей нравится второй вариант, он её побуждает к размышлениям о подлой человеческой сущности. Взрыв, по её уму, чище, чем дурной мозг.

Вечером она бежит в подвал к Эдику. Там полно народу, нанюханного и нашприцованного. Они с ним в эти игры не играют. У них есть любимец "Сапрошин", 98 руб., "бутылка-пулечка, попади, родная в цель". Они прячутся с Эдиком между кирпичными трубами, промеж которых - детский выброшенный матрасик, под матрасиком изголовьице из сидения от старой машины. Эдик сам все нашел, и инвентарь, и место. Оно далеко от общей тусовки, потому они входят не через подвальный вход, а через окна с другой стороны.

"Вареничек" успевает заскочить домой, чтобы сбегать в ванную. Трет следы тетки-заразы, полощет рот. Эдик приходит чистый. От него пахнет кожей, бензином, джинсой штанов. Ей это нравится. Мужское. Детские забавы в детдоме приучили её с малых лет к женским грешным ласкам. Ее, пухленькую, тискали все, от напарок до воспитательниц. Малорадостный мир казенщины делился чем мог: телесной радостью, опытом срамных отношений, они же бывали и любовными, если везло... Ей везло. Ее всегда любили больше, чем она, она всегда была "верхней" по существу отношений. Никто никогда не говорил о стыде и сраме, разве что отстойные бабки-уборщицы, но они все, как одна, были алкоголички. Детям от них было хуже, чем от ласковых женщин. Ласка это лишнее второе, это яблоко под подушкой и это удовольствие, то самое, что превыше всего.

Она была нарасхват, но успевала оглядываться. Вот и тетка случилась, когда жизнь треснула рукавами у пальтишки. Эдик был первым мужчиной по собственному желанию. Ради него хотелось устойчивой жизни, общей пищи и детей, "будущее России", которые никогда - никогда! - не попадут в приют. Ради этого можно было и убить. И даже правильно было убить, потому что старуха не могла родить будущую Россию, а она, "вареник", могла. И даже тетка не могла. Она когда-то призналась, что у неё негожие трубы.

Вареник не постеснялась спросить у гинеколога, которого вызвала фирма в целях диспансеризации, все ли у неё на месте, трубы там и прочее, врач засмеялась и сказала, что все прочее, как и трубы, на месте. Выйдет замуж будет рожать как из пушки.

- Пока не замужем?

- Пока нет. Бесквартирные.

- Предохраняйся. Ты создана для родов.

Именно в тот вечер ей было противно с теткой.

Когда уже погасили свет, совралось легко, как в песне.

- Мне надо в Москве постоянно прописаться. Меня уже трижды предупреждали.

- Кто? - закричала Варя. - У нас неквалифицированные - все временные.

- Всех и предупредили.

- Я поговорю, - уже тихо сказала Варя.

- А вот не надо! Не надо на меня обращать внимание. Лучше поискать выход. Не всю ж жизнь быть в нелегалах? Лучше замуж выйти.

Варю охватил ужас. Что, она не знала, что другого пути у молодых детдомовских девчонок, как и у лимитчиц, не было? Конечно, за деньги можно и без замужа, но все равно нужна площадь. Девчонка заснула, а Варя билась головой об стену - искала "топор под лавкой". К утру нашла - мать.

Прибежала к ней, та ещё лежала под одеялом, разминала коленки, которые всю ночь попискивали от боли. Хорошо, что у Вари ключ и не надо выбираться из тепла.

- Что с тобой, дева?

Так мать обращалась к ней, когда что-то не понимала в дочери. Варя ненавидела это обращение. В нем было нечто и оскорбительное, и старозаветное, и издевательское. Дочь поймала себя на беге - кинуться на лежащую мать и придавить своим тяжелым телом. Дела на раз. И уйти, как не было. Никто её не видел, а главное, никто на неё не подумает, как не подумали на её отца, а она ведь верила, что это он бросил бомбу. Отец хотел убить её и Вареничка. Они тогда, кажется, что-то говорили ему, что поедут на Палашевский рынок, там всегда были хорошие грибы. Или не грибы? Но они не пошли. А он пошел. Ведь отец, подвыпив, говорил: "У каждого есть грех, за который можно убить без суда и следствия. Грех бывает страшный и тайный. Человеку надо помочь от него избавиться".

Она думала: это он о её грехе. О её бессилии перед Вареничком. Он решил помочь ей избавиться - отец ведь. Понимал её позор, её клятость. У неё переворачивается сердце от благодарности отцу, что не сумел, что у старого дурака не хватило то ли ума, то ли замаха.

- Так что там у тебя, дева? - Голос у матери противный, как бы пропущенный через боль в коленке.

- Ты знаешь, я ненавижу это слово.

- А я люблю, - смеется мать. - Оно как песня. Ну так что тебя с утра пораньше сдернуло?

Мысли об отце увели Варю в сторону. Она даже забыла о броске тяжелым телом на старуху. Она пристойно, подняв плащик - на улице с утра моросило, - присела на краешек кровати.

- Да дело копеечное, я так считаю, но делать надо быстро. Знаешь девочку, что у меня живет? Она мне как сестра, да что там - больше. Ее надо прописать. Ну, к кому я могу обратиться, как не к тебе?

- Дурья дурь, - ответила мать. - Нас на этих метрах прописано двое, а троим уже делать нечего. Даже будь она сродственница... А про чужих и слышать не хочу. Придушит, прирежет. Столько случаев, что даже удивляюсь, как это люди не обучаются на примерах.

У Вари больно застучало в виске. Ну что делать с матерью? Мать же увидела её боль и палец дочери, прижатый к жилке, и гримасу, делающую её совсем некрасивой. Господи ты, Боже мой! Так и не находится на неё человек. Уже теперь и время вышло... Носится с чужой девчонкой. Воистину, меньшинствующие.

- Было бы ей лет десять, удочерила бы, что ли? - сказала мать мысль, не предназначенную дочери, а придуманную сходу для победы над предыдущей. Не думала, не думала, а потом возьми и подумай. - А так, с какой она тебе стороны? Один грех.

Ну, и какими словами отвечать на это матери? А насчет всяких случаев мать права. Варя уходила и думала, что Вареничек её - девочка жестокая, и ничего она про неё не знает; детдом, потом какая-то из помощи детям уговорила взять её в фирму, мол, девочка умная и аккуратная, уговорила, уболтала... С чего бы, а?

Все в Варе заколотилось от ревности, от боли, что этот кусочек счастья не только ей достался, а уже был надкусан и опробован. Ведь эти комитеты по детям ничего не делают за так, если уж устраивают на работу - то на тяжелую, грязную, все это знают! У Вари колотилось в груди так, что вполне можно было работать небольшим мотором, для полива огорода, например. И ноги сами понесли её в отдел социальной помощи детям-сиротам. Ну, умно ли? Но надо узнать! Надо!

Она вышла к ней в коридор, Лина Федоровна, толстая тетка с толстыми украшениями.

- Что, неприятности? - спросила она. - Просишь, просишь об этих поблядушках, а они из сумок тащут, на мужиков вешаются.

Уф! Как отлегло.

- Нет, нет, - сказала Варя, - ничего подобного, все в порядке. Девочка хорошая. Я даже её к себе взяла жить... Временно...

- А где ж её парень? - спросила Лина Федоровна. - Она мне тут хвасталась, что они собираются пожениться. И парня показывала. Шофер. Складный такой. Эдуард, кажется.

Варя потеряла сознание на полминуты, не больше, а скорее даже меньше, но завалиться успела, и так неудачно: виском на печную заслонку. Контора была в старом доме. И в нем сохранилась уже без надобности большая голландка с чугунного литья орнаментальной заслонкой и тяжелой округлой ручкой в виде груши. Конторщики давно отапливались батареями, а голландкой хвастались, изразцами во всю стену, её изящным фруктовым узором. В гостиной ведь раньше стояла, это сейчас она в коридоре и освещена плохо, потому что архитекторы двадцатых перегородили гостиную на коридор и кабинеты, кабинетам достались окна, а голландка затихла в полутьме прихожей. История с печкой интересна сама по себе, в ней много человеческих страстей, огня (печь все-таки), но ещё не было в ней завершающего все на свете момента смерти. А теперь на тебе.