Из записок мага - Козырь

назад. Мне, право, очень жаль, что я не могу спустить вас за борт, как пират. Но еще не поздно, корабль не поднял якорь, и родители не сошли с ума от горя, вы можете уйти, мисс, и я настоятельно советую вам это сделать. Кем бы ни был дон Диего, он не стоит такой жертвы. Это я вам говорю, как… друг семьи.

– А это правда, что отец дона Диего был пиратом, а сам он полжизни провел в монастыре, и что женщины для него лишь мимолетное развлечение?

Корнуэл рассмеялся.

– Спросите у него сами, если решите остаться. Думайте скорее, мисс, пока не вернулся дон Диего. Я велю Коутсу спустить шлюпку?

– Для начала мне нужно поговорить с доном Диего, а потом я с удовольствием вернусь на берег.

– Не получится, – тяжело сказал Джон. – Давайте говорить начистоту. Что нужно вам от дона Диего?

– Его сердце! – выпалила Милки.

Корнуэл расхохотался.

– Бедный малыш, – сказал он, смех душил его. – Всем что-то от него надо, в то время как он мечтает о той свободе, которую у него отняли вместе с именем. Теперь вы хотите отнять у него сердце. Ничего не выйдет, мисс, мальчик любит свободу больше, чем женщин…

– С чего вы взяли? – вспылила Мэри.

– Поверьте мне, я знаю его с детства.

– Ну, это мы еще посмотрим! – гордо вскинув подбородок, сказала Милки.

– Ах, мисс! В душе он вор, и ни я, ни лучшие воспитатели не сумели вытравить из него эту черту. Он с тринадцати лет хочет стать искателем сокровищ, он навеки влюблен в море. Я вмешался в его судьбу, я спас его от смерти, назвал своим сыном, и теперь я не свожу глаз с творения своих рук, я боюсь, мисс, очень боюсь, ибо не знаю, что сотворил. Я не знаю его судьбы, и это страшно. Но я больше не могу противиться его желаниям, зову крови, я готов пустить все на самотек, и пусть мне будет стыдно! Дон Диего может делать все, что взбредет ему в голову, пусть даже разгромит этот мир, или уничтожит свою душу! Простите, мисс, мне не хотелось бы вмешивать в это еще и вас, вы чудная девушка и можете быть счастливы с достойным человеком. Прошу вас, пока не поздно, уходите.

– Вы слишком много на себя берете, мистер Корнуэл. Со своей судьбой я как-нибудь разберусь, не надо за меня решать. Если мне придется пойти за доном Диего на край света, я пойду, и не позволю всяким проходимцам учить меня! – гордо сказала она.

Корнуэл развел руками.

– Женщина! – воскликнул он. – Женщина и глупейшее существо. Ладно, – успокоился он. – Не говорите потом, что я вас не предупреждал. Отдайте мне, – он протянул руку.

– Что? – не поняла Милки.

– Карту, мисс. Карту в обмен на сердце дона Диего, или клянусь всеми святыми, я насильно посажу вас в лодку и отправлю на берег.

Милки покраснела, поколебалась, отвернулась, достала карту и протянула ее Джону.

– Так-то лучше, – успокоенно сказал он. – Если я не ошибаюсь, она все равно… неважно. Итак, мисс, вручаю дона Диего в ваши заботливые руки. Передайте ему, что я внезапно передумал, сошел с ума, так сказать. Или даю ему второй шанс.

Корнуэл встал и подошел к двери, но на пороге Милки остановила его и спросила:

– Скажите, сэр, что на этой карте?

– Моя жизнь, – коротко ответил он и вышел.

7.

Он устал, замерз, и ему хотелось плакать. Камни через продранные башмаки резали ему ступни, холодный ветер трепал рванье, которое он называл одеждой. Он не ел уже три дня, и еле передвигал ноги от усталости и голода, но ему нужно уйти как можно дальше, ибо только в этом – спасение.

Он сел на валун и посмотрел на большую реку, величаво катившую свои волны. Совсем скоро она покроется льдом, и тогда он сумеет пересечь эту естественную преграду, а теперь он пойдет по ее берегу, возможно, до самого устья, пока не найдет человеческого жилья, где попросится на постой.

За что небеса наказали его, за что?!

– Эй, мальчишка! – раздался над его ухом грубый мужской голос. – Ты кто такой?

«Мальчишка» знал этот язык северных людей, грубый цокающий, как копыта его лошади, которая пала три дня назад, язык воинов и пьяниц.

– Мое имя ничего не скажет вам, господин, – сказала мальчишка, вставая с валуна и кланяясь с придворной легкостью.

– Даже у собак есть имена, – усмехнулся всадник. На большом лохматом боевом коне он был подобен древнему богу, голову его венчал деревянный шлем, одет он был в меховой плащ, на поясе висел внушительный меч. – Только у рабов нет имен. Идем со мной, – велел он, – держись за стремя.

Мальчишка взялся за стремя и поплелся рядом с конем, каждый шаг давался ему с большим трудом.

– На, выпей, – сказал всадник и подал ему мех.

Мальчишка на радостях хлебнул, но тут же глаза его выпучились, как у окуня, и он закашлялся: никогда он не пил такого крепкого вина.

– Это придаст тебе сил, совсем ведь подыхаешь с голоду.

Ему и в самом деле стало легче, теплее и бодрее, вот только если бы не шум в ушах и странная веселость, не соответствующая положению битого пса.

Вдоль реки они добрались до странного поселения: деревянные дома стояли полукругом, из крыш тянулись дымки, в центре полукруга горел большой костер, и лежали туши убитых животных.

При их приближении из самого большого дома выбежала толпа мужиков, одетых так же, как и подобравший мальчишку, они радостно и громко кричали, все они были пьяными, бородатыми и грязными.

– Родерик! Родерик! – кричали они.

Сквозь толпу протолкалась красивая бледнолицая девушка с русыми волосами, в длинной юбке и отороченной мехом телогрейке. Она подбежала к Родерику и прижалась к его ноге.

Родерик соскочил с коня и нежно обнял девушку.

– Я рад приветствовать тебя, моя Милославна!

Затем Родерик повернулся к слугам и велел:

– Возьмите мальчишку, накормите, отмойте. Он мой раб.

Слуги поклонились, и Родерик в сопровождении Милославны и толпы мужиков ушел в самый большой дом.

Мальчишку решительно взяли под руки и отвели в крайнюю постройку, в которой пахло псиной, сеном и дерьмом – запахи, неприятно поразившие придворного пажа.

– Раздевайся. Речь понимаешь? – спросил служка, возрастом равный с мальчишкой, видя, что он не движется.

– Да, – ответил юноша.

– Снимай свое рванье, вот горячая вода, – и служка указал на большой чан, из которого поднимался легкий парок.

Мальчишке было стыдно раздеваться перед незнакомым человеком, да еще