Найденыш - Олег Кулаков

— Капитан, купец возвращается! — заорал он у меня над ухом.

— А маг? — послышался голос Ожерелья.

— Не видно, — ответил Три Ножа.

Я с жадностью пил из кувшина. Вода просачивалась из горлышка и капала на разгоряченную кожу. Я постанывал от наслаждения. Когда первая жажда была утолена, я оторвался от воды, чтобы перевести дух.

— Не лопни, — поостерег меня Три Ножа. Уцепившись одной рукой за ванты, он вытянулся стрункой и вглядывался в глубь островка, будто надеялся что-нибудь высмотреть в лесу.

Осоловев от воды, я едва пробурчал в ответ и снова принялся пить.

— Не, не видать мага, Ожерелье, — повторил он и пробормотал негромко. — Куда же он подевался-то?

Вслед за этим вопросом Три Ножа легонько ткнул меня кулаком в бок. В моем брюхе забулькала вода.

— Чего тебе? — недовольно проворчал я. В кувшине еще оставалось на донышке.

— Где маг? — спросил он.

Ну, Три Ножа… Совсем от жары обалдел: думает, коли я один раз поговорил с Зимородком, так уж должен знать и где он находится, что ли?

— А мне откуда знать? — выпучил я глаза.

Три Ножа с сомнением посмотрел на меня.

Я опять махнул рукой в сторону купца, идущего к нам:

— Он должен знать, раз вместе с Зимородком ушел.

Три Ножа покачал головой и потянул у меня кувшин.

— Эй-эй-эй, допить-то дай… — возмутился я.

Улих терпеливо ждал, пока я доцежу последние капли. Я сунул опустевший кувшин ему в лапу. Черные брови баллистера удивленно поползли вверх по лбу. Он взвесил посудину в руке и заглянул в узкое горлышко.

— Ну ты силен, брат, — сказал он. — Целый кувшин вылакал.

— А ты посиди здесь с мое, — буркнул я и устроился на рее поудобней, чтобы живот не перевешивал.

Три Ножа спустился вниз. Он кинул пустой кувшин Крошке, а сам уселся рядом с Ожерельем.

7

Сумерки, а за ними темнота в бухту пришли раньше, чем в открытом море. Небо еще светилось, и на нем стали проступать первые звезды, бледные и едва заметные. Морская вода в бухточке превратилась из синей в непроглядно-черную, а за крохотным мыском, стоящим на входе в бухту, она переливалась тяжелыми волнами расплавленного червонного золота.

Но у лодьи по-прежнему было светло, как днем. Три Ножа с Крошкой поколдовали немного с горючкой, что была на лодье для баллист (снарядился купец, однако!), и запалили несколько больших костров, расположив их с подветренной стороны, чтобы огонь ненароком не перекинулся на судно. Это их палубный подначил. Он появился на берегу с первой же порожней шлюпкой, прежде отправленной на «Касатку» груженной по самые борта. Купец, как я и подумал, вез пряности с юго-восточных островов Архипелага. Было еще кое-что, но так, белиберда по сравнению с пряностями. На песке вокруг лодьи валялись тюки и кипы, которые так и останутся гнить на острове.

Палубный, едва соскочив на берег, во всю прыть понесся к лодье и, еще толком не успев подняться на перекошенную палубу, напустился на Ожерелье. Капитан по своему обыкновению дал ему откричаться, а потом Руду принялся за разборку остального хабара. Он набрал в грудь побольше воздуха и принялся за физругов, слонявшихся вокруг лодьи, как в спячке. Обычно, если ты не занят какой-нибудь работой, то после первых трех выражений Руду ты хватаешься за живот и валишься где помягче, ибо устоять на ногах нет никакой возможности. Руду был зол — и этим все сказано. Матросня фризружская хоть и понимать-то ничего не понимала, да и повода для веселья у них не было никакого, вскоре загоготала. Рыжий купец, спрятавшийся в своей каюте после того, как сам принес и отдал Ожерелью знатный ларец, и то выглянул на шум, учиненный Руду. Как бы то ни было, а дело пошло значительно живее, правду говорят про палубного, что он и демонам зубы заговорит: матросня и не заметила, как принялась вкалывать засучив рукава. Шлюпки одна за другой уходили к «Касатке» и возвращались порожними, а Руду знай себе покрикивает, поминая богов, матросов и всякую нечисть, аж голова кругом идет.

Как только стало смеркаться, Ожерелье согнал меня с мачты. Носильщик, конечно, пока из меня никакой, но и мне досталось: бегал туда-сюда, как щенок за поноской, — то это принеси, то еще чего-нибудь. А Зимородок все никак не объявлялся. Ожерелье мрачнел лицом и обращал ко мне вопросительные взгляды. Я только плечами пожимал: мол, откуда мне знать-то, где и за каким рожном светлый маг изволит шляться. А сам я тоже беспокоился. Что же это получается? Зимородок ступил на берег и сгинул невесть где, предоставив нам самим разбираться с ошарашенными фризругами. Купец-то собрал своих после прогулки с магом, сказал им что-то, а потом засел в каюте и носа наружу не кажет. Они, матросы-то, после этого попритихли еще больше, но только Морок знает, что у них там на уме. А о маге купец не сказал ничего вразумительного. Вот и думай.

Тут меня мыслишка шальная коснулась: ларец Ожерелью купец-то отдал, но… Да только все ли это? Вон у фризруга кафтан какой — такая ткань не медный грош стоит, а всякое ведь случается: и тайники в каютах бывают.

Думка эта пришла ко мне как раз вовремя. Ожерелье перестал меня гонять, и я оказался предоставлен самому себе. Для начала я стал бочком ускользать, чтобы проверить, так ли это. Оказалось, так. Ожерелье перестал обсуждать с Три Ножа, как разместить всю эту ораву на «Касатке», и снова с озабоченным видом уставился на окрестности, выглядывая, наверное, мага. Они сидели возле пылающего костра, баллистер чертил пальцем на песке и смотрел в искры пламени, летевшие в небо целыми охапками. Я потихоньку отошел от них и нырнул в черную тень, которую отбрасывала лодья. Меня никто не хватился, и я этим был очень доволен: все были заняты, до меня никакого дела никому нет. Я решил сперва обойти вокруг лодьи. Это оказалось не так-то просто: поломанные мачты висели на остатках такелажа, с рей свисали ошметья парусов — путаница была еще та, похоже на паутину, которую сплел бы вконец ополоумевший паук. Чертыхаясь на каждом шагу, я продирался через мешанину дерева, канатов и высохших водорослей, которые начинали шуршать, едва их коснешься. Шорох мне не мешал — я ведь, надо сказать, ни от кого и не прятался, но я решил пробраться бесшумно и каждый раз после неудачного шага, когда раздавался громкий хруст, вполголоса ругался, кляня свой проигрыш. Так я добрался до кормы. Лопасть руля лодьи глубоко зарылась в песок. Я посмотрел наверх. Три окна были светлыми. Значит, купец по-прежнему в своей каюте. И охота ему сидеть там?.. В ней наверняка все вверх дном — вон как палуба лодьи перекошена. Я прикинул на глазок, как мне лезть наверх и за что при этом цепляться, благо света, сочащегося из окон, хватало. Вот сейчас и посмотрим, что купец там делает.