Я и мое чудовище - Дарья Доцук

— А я тебе подарок принес, — проворковал Артем и вручил мне маленькую коробочку.

У Никиты для меня подарка не нашлось, и он насупился. В коробочке я обнаружила сережки в форме цветочков, и мама тут же вставила мне их в уши, не переставая восхищаться безупречным вкусом Артема.

— Большое спасибо, — через силу улыбнулась я. Сережки мне совсем не понравились. Как и братья. Старший уж слишком навязчиво хочет произвести впечатление, а младший чересчур нелюдим.

— Это от нас двоих, — кивнул на Никиту Артем.

— Очень красивые, — соврала я.

В то время как Артем болтал без умолку, в основном про институт и свою девушку Машу, Никита отмалчивался. Он все делал угрюмо. Угрюмо смотрел исподлобья, угрюмо зевал, угрюмо заталкивал в рот креветки в кляре, угрюмо их пережевывал и так же угрюмо мычал в ответ на любой вопрос. Я заподозрила, что у него не все ладно с головой, но оставила свое мнение при себе.

Лишь позже, когда Артем поел, извинился и уехал по каким-то делам, Никита чуть-чуть разговорился. Сказал, что планирует учиться на кинооператора или на разработчика компьютерных игр.

Наверное, мама и Олег решили, что мы с Никитой нашли общий язык, и нас можно оставить вдвоем, пока они сами сходят в кино. Меньше всего на свете мне хотелось торчать дома с унылым Никитой, но другого выбора не было. Во всяком случае, в кино меня не пригласили.

В Никитиной комнате апельсиново-оранжевые стены. Как, впрочем, и диван, и стол, и ковер. А еще говорят, что оранжевый — цвет хорошего настроения. Стоит один раз взглянуть на Никиту и сразу становится ясно, насколько велико это заблуждение.

— Очень яркая комната, — искренне похвалила я. — Твоя мама-дизайнер здорово тут все оформила.

— Моя мама — стоматолог, — буркнул Никита и, не проявляя никакого гостеприимства, уселся за компьютер.

— Но Олег Захарович сказал, что его бывшая жена — дизайнер интерьера.

— Бывшая жена — дизайнер. А моя мама — стоматолог, — повторил неприветливый Никита.

Я замолчала в недоумении. Как это так? Никита не скоро пришел мне на выручку. Казалось, он на несколько секунд совершенно обо мне забыл.

— Наша с Темой мама — папина бывшая-бывшая жена. Дважды бывшая короче, — он недобро усмехнулся. — А дизайнер — это Света, мачеха. Ну, то есть, теперь уже бывшая мачеха.

В Никитином голосе отчетливо слышалось злорадство. Как будто он не питал никаких чувств ни к маме, ни к Свете, и только счастлив, что они числятся в списке «бывших». Мне вдруг стало страшно находиться с ним в одной квартире.

— Значит, вы живете то с мамой, то с папой? Или в основном с папой?

— Обычно мы здесь, — равнодушно ответил Никита. — У мамы нельзя.

— Почему?

— У нее проблемы. Они когда развелись, мама из окна чуть не прыгнула. А потом после собрания в школе бросилась под грузовик. В общем, нас у папы оставили, а маму положили в больницу. Ну, в психиатрическую.

— Но теперь ей лучше?

— Лучше, — кивнул Никита, сосредоточенно просматривая какой-то сайт с играми. — Но она не умеет смеяться. Вернее, умеет, только всегда не в тему. Ну, знаешь, если кто-то умер или что-то сломалось… Это уже не лечится. Слушай, ниче, если я покурю? Ты никому не донесешь?

Я была в замешательстве. Стояла как столб и боялась шелохнуться. Никита обернулся и выжидающе уставился на меня. Как будто он не сказал ничего необычного. Я все пыталась представить его маму. Чем она заслужила такое равнодушие с его стороны?

— Эй! — обратился ко мне Никита. — Так я покурю?

— А… у нас в семье никто не курит…я не привыкла…Можно я в другую комнату тогда уйду?

— Иди, — он пожал плечами и полез открывать окно.

Я не ушла, я убежала в комнату, где на полке лежат ракушки. Единственное, что напоминает о доме. О нашей семье, которую мама вот-вот покалечит. Знает ли она вообще про маму, которая не умеет смеяться, и про мачеху Свету? Замечает ли, что с Никитой что-то не так? Неужели ей охота быть частью этого семейства? Становиться «мачехой Женей»?

Я ходила по комнате туда-сюда, потом рванула к двери и заперлась. Позвонила маме. За те двадцать секунд, что она не брала трубку, воображение нарисовало мне тысячу кошмарных картин. Вот сейчас ворвется Никита с ножом. Или его бывшая мама, хохоча, влезет в окно…

— Алло?

— Мама! — завопила я. — Мама, ты когда придешь?

— А что случилось? — удивилась она. — Вообще-то мы только билеты купили, еще даже фильм не начался.

— А можно я тогда приду к тебе? Как к тебе идти? — я чуть не плакала.

— Да ты объясни толком! Вы что с Никитой поссорились? Так ты скажи ему, что папа запрещает тебя обижать!

— Что он там сделал? — встрял Олег. — Пусть Лера скажет, что я приду и по голове ему настучу!

— Слышала? Иди ему передай. И не ссорьтесь там! Ну, давай, Лерусь, через два часа будем, и пойдем все вместе по бульварам гулять. Или на каток или по магазинам — как ты сама захочешь.

— Мама! — отчаянно позвала я, но она уже отключилась.

Я с минуту постояла в оцепенении. А потом поняла, что нужно делать. Если мама не может мне помочь, то поможет папа. Так было и будет всегда. Так должно быть всегда.

Папа ответил сразу.

— Привет, дочь! Ну как там? — весело спросил он.

— Папа, папочка! Забери меня отсюда! — мне захотелось забиться в какой-нибудь укромный угол и не вылезать оттуда, пока не появится папа.

— Так, спокойно, отдышись, — посоветовал папа. — Дай-ка мне маму.

— Мамы нет! — взвыла я. — Она ушла!

— А ты где? Кто там с тобой?

— Только Никита. Но он…он курит, — шепотом добавила я.

— Кто это — Никита? Ну все равно позови его, я с ним поговорю, — велел папа. Голос его сделался строже.

— А ты не можешь меня забрать? Ты просто забери и все. И маму тоже. Тут страшно и плохо! Пожалуйста, папа! Ну, пожалуйста…

— Лера, послушай меня внимательно. Отвечай предельно точно. Кто-то обидел тебя или маму?

— Нет, то есть, пока нет… Так ты за мной приедешь?

— Приеду, — твердо, без всяких «посмотрим», произнес папа. — Сейчас позвоню маме, а потом сразу приеду, как только будет рейс.

— Нет, ты лучше маме не звони. Она же тебе не разрешит! — предостерегла я.

— Если я тебе нужен, я всегда буду рядом, слышишь? Еще не хватало, чтобы там мою дочь обижали!

— Пап, ты только поторопись, ладно?

— Ладно. Я буду очень спешить!

Теперь папа все знает и скоро приедет. А, значит, мне нечего бояться. Только еще немного потерпеть Никиту и все.

Я осторожно вышла из комнаты и в темном коридоре столкнулась с Никитой. Он шаркал тапочками по полу и бросал мячик Биллу. Толстый пес носился за мячом и царапал паркет давно не стрижеными когтями.

— Ты куда делась? — безразлично спросил Никита.

— Да так, папе звонила.

— А-а. Ну и че там в кино?

— В каком кино? — я не сразу сообразила, что он говорит об Олеге. — Нет, я звонила своему папе, в Калининград.

— А-а, ну и че там в Калининграде? — ухмыльнулся Никита. Наверное, эта фраза показалась ему забавной.

— Все нормально, — сказала я.

Он снова зашвырнул мяч. С такой неистовой силой, что чуть не разбил большое зеркало в прихожей. Я вздрогнула. Билл погнался за добычей и с размаху врезался в стену. Никита загоготал:

— Мсье Де Билл во всей красе!

Бульдог тряхнул головой и радостно принес мяч хозяину. Никиту удивило, что я не рассмеялась. Он даже обернулся проверить, уловила ли я «шутку». Но я стояла, вжавшись в стену, и не решалась встретиться с ним взглядом. Тогда Никита перевел разговор на другую тему.

— У тебя вроде как младший брат имеется?

— Да, Маркуша, ему три годика.

— Понятненько. — Никита поморщился. — Че, не бесит он тебя? Я вот мелких как-то недолюбливаю.

— Он хороший, — сказала я.

Никита недоверчиво хмыкнул, как будто о моем брате ему было известно гораздо больше, чем мне.

— Не знаю, как папаня его потянет. Ты-то еще ладно, а так нас четверо, что ли, будет? Это, sister, многовато. Лучше братишка пускай там остается.

На языке вертелось столько обидного! Такого, что ранит до слез. Но я удержалась. Испугалась или пожалела Никиту — не знаю. Наверное, и то, и другое. Да и какая разница? Скоро за мной приедет папа и все это закончится. Нужно только дождаться.

Едва злость немного утихла, я поняла, что вообще-то должна быть благодарна Никите. Он ни в чем не виноват. Просто он не пытался что-либо изменить, и не боролся за то, что ему дорого. После встречи с ним я просто не имею права опускать руки.

«Однажды твоя мама вспомнит, как смеяться по-настоящему, и все будет хорошо», — мысленно обратилась я к Никите. Я не могла произнести это вслух. Никита бы меня не услышал. Он по-прежнему бросал мяч, словно хотел разгромить все кругом, а примерный пес Билл без устали бегал по коридору.