Необходимость рефлексии. Статьи разных лет - Ефим Гофман

Вот что пишет Ефим Гофман о Варламе Шаламове: «Для Шаламова, рафинированного интеллектуала, чтившего эстетические традиции Серебряного века, пристально интересовавшегося творческими поисками 20-х годов, отчуждённо относившегося не только к почвеннической идеологии, но и к патриархально-крестьянскому жизненному укладу, чуравшегося любых назидательных установок (и придумавшего по этому поводу свою одиннадцатую заповедь «Не учи»), феномен Солженицына был неприемлем на всех уровнях: психологическом, мировоззренческом, вкусовом».

Не могу не вспомнить вечер, посвященный 85-летию Григория Померанца. Кто-то из зала поинтересовался, в чём заключается его основное противоречие с Солженицыным. И Григорий Соломонович ответил, почти не задумываясь: «Он знает, как надо». Во многом именно с этим были связаны противоречия с Солженицыным и у Андрея Синявского. Кроме того, как отмечает Гофман, Шаламов, «органически не принимая нравов рыночно-меркантильно го толка, полагал, что социалистическая система может быть совместима с человеческими правами и свободами в их полном объёме». И здесь нельзя не вспомнить Андрея Сахарова с его теорией конвергенции, к которой так никто и не прислушался. И опять же нельзя не вернуться к тезису Синявского о именно стилистических, а не политических разногласиях с советской властью.

Не берусь судить, насколько конвергенция была бы жизнеспособной, но она, по крайней мере, открыла бы путь к дальнейшей эволюции. А это важно. Потому что революция – всегда губительна. Губительна, прежде всего, потому, что варварски разрывает связь времён, выбрасывая на свалку истории все, что кажется ей неугодным. Не случайно киевлянин Гофман, на глазах которого произошла новая революция, приводит слова известного литературоведа Ефима Эткинда, много лет прожившего за границей: «На Западе нередко сталкиваешься с полным отрицанием того, чем жила интеллигенция Советского Союза на протяжении почти шестидесяти лет, – всей созданной ею гуманитарной науки и литературы, всех её поисков, если только они не носят явно оппозиционного характера. Некоторые из наиболее радикальных “заграничных русских” закрывают глаза на интеллектуальную жизнь советской страны, <…> словно в течение всего этого исторического периода имело место только одно: насилие партийно-государственной власти над умами и душами граждан. Это – вульгаризация, а значит, искажение реальности, ведущее к ложным выводам и логическим тупикам».

Да, вульгаризация истории приводит к ложным выводам и логическим тупикам. Потому что в разорванном времени невозможно понять ни прошлого, ни настоящего.

Ефим Гофман написал серьёзную, глубокую книгу. Поэтому он просто не мог не выйти на глобальные проблемы нашего времени. И вышел, пытаясь решить сложнейшую задачу: опираясь на литературные произведения, достичь пространства подлинной свободы и заново сшить разорванное время.

На сегодняшний день

Эта вечная интеллигентская рефлексия… Хватит рефлексироватьу, пора действовать…

Раздражённые реплики подобного рода уже на протяжении ряда десятилетий непрестанно раздаются то там, то сям. То – в частных беседах, то – в масс-медиа.

Так уж сложилось, что рефлексия сейчас не в чести. Престижны совсем иные человеческие проявления: деловитость, целеустремлённость, предприимчивость. Волей-неволей на эту ситуацию приходится реагировать всем, кто занимается той или иной формой интеллектуальной деятельности.

Степень своей причастности к среде интеллигенции определять не берусь. В любом случае, однако, не мыслю своего существования без рефлексии. Уклоняться от неё в угоду тем или иным доминирующим общественным тенденциям я принципиально не намерен.

Более того, непрестанно ощущаю, что работа над статьями и эссе, предлагаемыми сейчас читательскому вниманию, для меня как раз и является продолжением непрекращающейся рефлексии, то есть попыток разобраться в самом себе, в особенностях своего собственного мировосприятия. Не столь важно, является ли поводом для таких попыток в каждом, отдельно взятом, случае литература или же – совокупность тех или иных эстетических, интеллектуальных впечатлений, или же – проблемы общественной жизни, борьба идей.

Потребности в самовыражении и самопознании насущны для любого человека. Пути их удовлетворения, вместе с тем, могут быть самыми различными, и универсальных рецептов в этом смысле нет. Для кого-то подобным путём могут стать, к примеру, музыкальные занятия. В моём же случае всё сложилось иначе и, будучи музыкантом по образованию, я всё более и более отчётливо осознавал, что по-настоящему понять и выразить себя мог бы на ином поприще.

Чтение и размышления над тем, что читаю – эти процессы являются неотъемлемой частью моей жизни. Литературной критикой, публицистикой целенаправленно занимаюсь уже в течение примерно пятнадцати лет. И нисколько не жалею, что в какой-то момент пошёл именно по этому пути.

Большинство из статей, входящих в этот сборник, печаталось в журналах «Знамя» и «Октябрь», сотрудничество с которыми считаю одной из существеннейших сторон своей творческой работы. Ряд статей печатался в других изданиях, сотрудничество с которыми носило скорее ситуативный характер, а также на интернет-сайтах. Две статьи («Ускользающее и незыблемое» и «Загадка «Надгробного слова») и вовсе публикуются впервые.

Вместе с тем, даже ко многим из публиковавшихся ранее статей сборника я позднее возвращался и редактировал их: иногда менее, иногда более основательно. Свидетельства этого – вторые даты под статьями, идущие в ряде случаев следом за первыми через тире (к примеру: 2003–2009). В любом случае, все материалы книги представлены в той авторской редакции, которую на сегодняшний день считаю окончательной.

Оговорка «на сегодняшний день» не случайна. Над проблемами, рассматриваемыми в каждой из написанных статей, я продолжаю размышлять и сейчас. Никоим образом не претендую на полноту постижения тех тем, которыми занимаюсь. Отдаю себе отчёт в субъективном характере своих интерпретаций и никому не навязываю своих позиций и оценок.

Три фигуры, которым в этом сборнике уделяю существенное место, – Андрей Синявский, Юрий Трифонов, Варлам Шаламов – значимы для меня по-особому.

Знакомство моё с творчеством Андрея Донатовича Синявского началось летом 1988 года. В московской квартире, где я тогда обитал несколько недель, хранилось немало соблазнительного тамиздата. В том числе две книги, подписанные знаменитым псевдонимом «Абрам Терц». Увлечённо прочитал я тогда обе книги подряд: сперва – «Голос из хора», затем – нашумевшие «Прогулки с Пушкиным».

Что я знал об Андрее Донатовиче до той поры? Легендарный политический процесс Синявского – Даниэля и последовавшие за ним годы пребывания в лагерях; статья о Пастернаке в знаменитом томе Большой серии «Библиотеки поэта»; литературнокритические публикации в «Новом мире» «Твардовской» эпохи; статус научного сотрудника ИМЛИ и профессора Сорбонны – из этих вех жизненного пути складывался в сознании образ весьма почтенный и солидный.

Книги же – и те две, упомянутые выше; и прочитанные позднее «В тени Гоголя», «Спокойной ночи» – поразили, прежде всего, исходившим от них необычайным духом свободы (и не случайно много внимания я уделяю этому моменту в своих работах).

Именно основополагающим авторским свободолюбием, свободомыслием обусловлены многие черты произведений Терца: и их удивительный артистизм; и пронзительно-лирическая, задушевная интонация, возникающая в них всякий раз с предельной неожиданностью; и эксцентричная ирония, посредством которой писатель сознательно разрушает те или иные клише, стереотипы мышления. Свидетельством подлинной творческой свободы выглядит даже сам по себе излюбленный жанр Синявского. Речь идёт о жанре эссеистической прозы, чудодейственным образом трансформирующей соображения о Пушкине и Гоголе, философские рассуждения, фиксацию личных переживаний, реальных событий и фактов в неожиданный, самобытный художественный текст.

Замечу здесь, что не меньший интерес представляют и примыкающие к корпусу упомянутых книг отдельные эссе (к примеру, тот же самый программный «Литературный процесс в России»), а также публицистические статьи Синявского. Разговор о его стиле и мировоззрении подчас бывает особенно удобно вести именно на примере таких, относительно сжатых вещей. Не случайно их рассмотрение (наряду с разговорами о более обширных произведениях Терца) занимает столь существенное место в моих работах.

Ощущение предельной неординарности исходило не только от творчества Синявского, но и от личности писателя. К близким его знакомым причислять себя не смею. Тем не менее, несколько раз (с 1992 по 1995 год) посчастливилось мне пообщаться с Андреем Донатовичем. Виделся я с Синявским и Марьей Васильевной Розановой, его супругой, верным и преданным другом, в Москве, куда они часто в тот период наезжали (а в доме Синявских, в парижском предместье Фонтене-о-Роз, довелось мне по приглашению Марьи Васильевны провести шесть дней значительно позже, в сентябре 2009 года, когда Андрея Донатовича уже не было в живых).