Случай - Леонид Андреев

— Пустите!

— Как бы не так! — ответил доктор и сильнее закрутил ворот.

Лицо юноши краснело, ворот, видимо, душил его, и, шевельнув болезненно плечами, он хрипло сказал:

— Ведь больно же! Пустите!

Александр Павлович немного отпустил, и так молча стояли они и рассматривали друг друга с необыкновенным любопытством, прямым, спокойным и властным. Быть может, когда-нибудь они встречались в толпе и проходили мимо, не видя друг друга, но теперь один из них был пойманный вор, а другой — человек, который поймал его, и это крепко и странно соединило их. Доктору казалось, что первый раз в жизни видит он человеческую физиономию и впервые понимает, что такое глаза, нос и губы. И когда он понял, что такое глаза, нос и губы, они представились ему такими милыми, простыми и жалкими в своих потребностях видеть, дышать и целовать, что ему захотелось ласково погладить их рукой. И пушинки на подбородке желтели все так же мирно, по-домашнему, и при взгляде на них доктору сделалось бесконечно грустно и еще более жалко, — и в ту же минуту с загадочной и непередаваемой ясностью почувствовал он как чужую, свою правую руку, которою держал вора. От плеча до стиснутых пальцев чувствовал он ее и мучился желанием снять, но она была как деревянная и с виду все так же спокойно лежала на шее человека с пушинками.

— Что же ты молчишь? — просительно сказал доктор.

Вор, не отрываясь взглядом, быстро ответил:

— А что же я буду говорить?

И опять они замолчали. И уже не только руку, но всего себя почувствовал доктор: почувствовал глаза, как они глядят, почувствовал платье, облекающее тело, и папиросы в левом кармане пальто. Как будто мозг его расплылся по всему телу, и всякая частица тела стала глазами и умом, и не нужно было глядеть и думать, чтобы от головы до ног увидеть себя и почувствовать. И не только себя, но и вора почувствовал он так же ясно и странно, словно оба они, и доктор и вор, были ему посторонние, и словно оба они были он. Не глядя, видел он вора с опущенными руками и себя с широко расставленными ногами и протянутой рукой, и эта поза была проста и дика до ужаса: человек держал другого человека.

— Послушай! — начал доктор, но кончить ему не удалось.

Грохочущей волной налетели преследователи, закружили и разъединили их, затопили криком, говором и торжествующим смехом, ослепили сверканием зубов и возбужденных глаз и шумным, болтливым потоком тронулись в участок. И тогда все стало опять просто и понятно, и доктор медленно стал припоминать лампу, извлекая представление о ней из какой-то глубокой дали, пока оно не сделалось ясным, живым, почти осязаемым.

«Разбилась! — с горем подумал Александр Павлович. — А я даже кусков не посмотрел».

Он обернулся назад и в последний раз взглянул в том направлении, где осталась разбитая лампа. И опять ему стало жаль вора, а потом лампу, и так поочередно он жалел то человека, то вещь. И пока он жалел одно, другое вызывало в нем злобу, и так дошел он до участка.

— Это вы его схватили? — спросил его околоточный надзиратель.

— Я, — ответил Александр Павлович и обернулся: все глаза глядели на него, и лица обидно улыбались. И поспешно, запинаясь, доктор оправдывался: — Сам не знаю, как это вышло. Он бежал, а я… Так это неприятно.

— Нет, почему же? Это даже очень приятно, — утешил его околоточный надзиратель.

И когда доктор вновь оглянулся на окружающих, все они были серьезны и смотрели на него ласково и поощрительно. Потом человека с пушинками заперли в грязную камеру вместе с другими ворами, пьяницами и проститутками, а доктора околоточный надзиратель вежливо проводил до дверей, благовоспитанно говоря:

— Очень приятно познакомиться с образованным человеком. Такая, знаете, грандиозная масса жуликов, что очень, очень приятно…

Хотя новая лампа была разбита, но в квартире Александра Павловича и без нее света было достаточно: в кабинете горела большая «министерская» лампа, приобретенная еще в то время, когда доктору впервые пришла мысль о диссертации; в столовой бросала яркий свет висячая лампа; были лампы и в гостиной и в двух других комнатах, и вся квартира выглядывала оттого веселой и приветливой. Особенно заметно становилось это, когда взгляд падал на полузадернутое окно: там была тьма, и шумел начавшийся дождь.

— Так это неприятно, — говорил Александр Павлович, качая головой.

— И никак нельзя было бы починить ее? — отвечала жена его, Варвара Григорьевна.

Она тоже была огорчена, но старалась скрывать это от мужа: она очень любила его.

— Не в том дело. Зачем я схватил его!

— Не ты, так другой. Вот пустяки. Пойдем посидеть в гостиной.

Они очень любили свою гостиную и освещали ее даже в те вечера, когда никого не было посторонних. Вначале им больше нравился кабинет, но теперь с новой мебелью и цветами гостиная стала уютнее и приятнее.

— Вообрази, как хорошо было бы с новой лампой, — сказала Варвара Григорьевна.

Она сидела на диване, и голова ее лежала на плече мужа.

— Да, хорошо бы, — вообразил доктор и вздохнул.

— Мне бы только посмотреть, как бы это было. А там пусть бьется! — размышляла Варвара Григорьевна.

Александр Павлович засмеялся, поцеловал жену в щеку и спросил:

— Ты счастлива?

— А ты?

— И я. Знаешь, мне все этого жалко. Вора. Ужасно жалко!

— Ну вот! Ты уж очень добр. И потом ему, наверно, в тюрьме лучше. Ты слышишь, какой дождь. Брр… скверно. И Ивановы, должно быть, не придут.

Доктор ясно увидел тюрьму и человека с пушинками, как он там сидит. Темно, так как горит только маленькая, скверная лампочка; ползают клопы, и на двери висит большой железный замок. И, запертый, сидит человек с пушинками и о чем-нибудь думает, может быть, о человеке, который его схватил.

— Главное, зачем я его схватил? — раздумчиво говорит Александр Павлович. — Как это нелепо! Выйди я из магазина на пять минут раньше, и ничего бы этого не случилось.

— Никогда не нужно вмешиваться в эти уличные истории, — замечает жена поучительным тоном. — Когда я жила у тети, к нам тоже залез вор, и его судили… Ты замечаешь, Саша, как за последний год мы обставились?

— Я уже думал. И ведь совсем молодой парень этот вор. И лицо истощенное!

— Нужно еще хороший книжный шкап, — продолжала Варвара Григорьевна. — Твой мал. Ты записываешь книги, которые у тебя берут?

— Ну, кто там берет!

— Нет, все-таки. А то и не заметишь, как ни одной книги не останется.

Оба задумались и, тепло прижавшись друг к другу, рассеянно обводили глазами светлую и красивую комнату. Варвара Григорьевна вспоминала о том, сколько книг было у ее тетки и как все они распропали. Доктор старался припомнить вора с его особенными глазами, носом и ртом и не мог. Ясно представлялись многие лица, знакомые и совсем чужие, а этого лица, нужного для жалости, не появлялось. Тогда доктор попытался вообразить тюрьму с ее мраком и грязью и тоже не мог.

— А знаешь, чего я тебе купила закусить? — спросила Варвара Григорьевна, разглаживая рукой волосы мужа.

— Чего?

Доктору уже хотелось есть, и он начал угадывать, но не угадал.

— Омаров! — с гордостью воскликнула Варвара Григорьевна и пояснила: — Я думала, придут Ивановы, но тем лучше, — ты сам съешь.

И они несколько раз поцеловались. Потом они пили чай, и доктор ел омары, а после чаю они перешли в кабинет, и доктор читал жене вслух. Дождь ровно и еле слышно сквозь толстые стекла шумел за окном, ровно и успокоительно звучали фразы романа, и было так светло от большой «министерской» лампы.

— Довольно. Спать пора! — решительно сказала Варвара Григорьевна и захлопнула в руках доктора книгу.

Лениво поднявшись с дивана, она закинула руки за голову и потянулась, извиваясь всем телом и выставляя вперед грудь. Не давая опустить рук, Александр Павлович обнял ее и поцеловал в шею.

— А все-таки жалко… — сказал он.

— Ну, оставь. Купим новую.

Доктор говорил о человеке, но после слов жены подумал, что говорит о лампе. И, обнявшись, они пошли в спальню.

Комментарии

Впервые — в газете «Нижегородский листок», 1901, 16 октября, № 283 и «Журнале для всех», 1901, № 10, октябрь.

Сначала Андреев намеревался озаглавить свой рассказ «Держите вора!», так как у него уже был рассказ «Случай», напечатанный в «Курьере», 1899, 14 и 15 января, № 14, 15, впоследствии никогда не переиздававшийся. Под заглавием «Держите вора!» рассказ был вновь напечатан в газете «Утро» (14 июля 1908 г.) и включен в литературно-художественный сборник журнала «Жизнь» (СПб., 1908) и в сборник «Утренники» (М., 1906); в Собрании сочинений Андреев возвратил рассказу заглавие «Случай».