Война – святее нету слова - Александр Теренин

Мне как десантнику приходилось часто и на самолетах и на вертолетах летать, но такого виртуоза я не видел. Да и экипаж у него был какой-то особенный. Ничего не боялись ребята. Вертолету хорошо действовать на равнине, а тут ущелье. Но «братушка» не оставил нас в беде. Полез в ущелье и давай раскачивать вертолет, как маятник, между скалами. Ну, а когда он огонь открыл со всех точек, душманы побежали. Правда, я этого уже не видел. Ребята потом рассказывали, как «братушка» меня и моих солдат почти из лап душманов выхватил. Так что я тоже летчикам жизнью обязан. Вот такая моя история.

…Ранним утром поезд подходил к Минску. Мы не спеша оделись и вышли в тамбур покурить. Курили молча и только в конце, погасив папиросу, Петр Казимирович, взяв Володю за плечи, с какой-то нежностью сказал: «Спасибо, сыну, что познакомился с тобой. Я вижу, что и третье поколение растет у нас достойное».

И тут я обратил внимание на орденские колодки молодого офицера: два ордена Красной Звезды и орден «За службу Родине…».

У обелиска

Письмо было из Курской области. Школьники-следопыты, с которыми генерал Сивалев познакомился два года назад, объезжая в составе группы летчиков-ветеранов места боев прославленного штурмового авиационного корпуса, писали, что неподалеку от их деревни при прокладке трассы газопровода найдены отдельные части военного самолета и рядом с ними останки двух летчиков, павших в годы Великой Отечественной войны. По номеру, который сохранился на оплавившемся от огня ордене Красного Знамени, удалось установить фамилию и инициалы одного из членов экипажа: в наградном листе значилось – старший лейтенант Орлов. Кто был вторым – неизвестно. «Может быть, товарищ генерал, который рассказывал, что он тоже воевал в этих местах, поможет школьникам вписать имя героя на обелиске братской могилы».

Анатолий Петрович Сивалев дочитал письмо, написанное размашистым детским почерком, и вдруг почувствовал, как сердце остро защемило от жалости к тому, кто, пожертвовав собой, спас его в тот жаркий июльский день, и от сознания какой-то своей вины перед ним, своим командиром и другом, что он, Сивалев, не все сделал, чтобы изменить эту несправедливую и обидную для памяти друга запись – «пропал без вести».

Все эти годы он не верил в эти слова, хотя как человек военный понимал, что на фронте всякое бывает. И не раз он был свидетелем того, как вот эти, ничего не характеризующие слова писали в донесениях о тех, кто так просто пропасть не мог. Рано или поздно «весть» о них приходила. Надо было только уметь ждать. И нередко тем, кто пытался его убедить, что «прошло столько лет и уже ничего не изменится», он резко отвечал: «Как там, у Симонова?».

Жди меня, и я вернусь,Не желай добраВсем, кто знает наизусть,Что забыть пора.

На него обижались. Но он никак не мог поверить в то, что его друг Николай Орлов, командир их штурмовика, не раз выходящий с честью из ситуаций, о которых и можно сказать – «дело труба», – «пропал без вести». Он, Сивалев, его стрелок – жив! А командир пропал?! Нет, здесь было что-то не то!

…В тот день они всем полком вылетели на штурмовку немецких аэродромов, уже зная о том, что на огромной дуге, названной «Курской», началось решающее сражение. К нему готовились долго, серьезно, потому что здесь решалось многое.

Их самолет подбили на обратном пути, километрах в тридцати от линии фронта. Упала скорость, «Ил» стало трясти, сносить в сторону. Из кабины стрелка Сивалев видел, что они отстают от общего строя, и понял, что им придется туго. А вскоре их догнали «мессеры». Заметив одинокий «Ил», они перестроились и парами справа и слева стали заходить в атаку. Короткими очередями Сивалев отгонял врагов от хвоста, не давая им возможности вести прицельный огонь. Одного, увлекшегося атакой, он сбил, другому успел «пощипать» плоскость, и тот отвалил в сторону, не ввязываясь больше в бой. Но еще оставалась пара с какими-то причудливыми драконами, намалеванными на фюзеляжах. Видимо, это были асы, давшие возможность порезвиться молодым. Они-то и ранили его.

И тогда, и сейчас, вспоминая этот полет, он смутно помнит, что было дальше.

Обвиснув на турели, он то проваливался в беспамятство, то приходил в сознание от сильной боли в груди и в голове. Каждый вдох давался с трудом. Внутри что-то булькало и сипело. С трудом, открыв глаза, он медленно повел взглядом по полу кабины, пока не наткнулся на незнакомое и непонятное в проблесках сознания темное, постепенно увеличивающееся пятно. Он попытался разглядеть его, но какая-то пелена, застилавшая глаза, мешала ему сделать это. С усилием, подняв руку, он поднес ее к лицу, пытаясь протереть глаза, но острая боль вновь бросила его в беспамятство. Но мозг его жил, и каким-то подсознательным усилием, прорвав боль, он вновь вернул себе ощущение реальности. Не открывая глаз, он понял, что они еще летят, а заставивший закашляться едкий дым подсказал, что их самолет горит.

Пытаясь откашляться, он отчаянным усилием поднял налитую свинцом голову к разбитому фонарю кабины и, вздохнув, тут же от болевого шока вновь потерял сознание. Его вырвал из забытья громкий голос в наушниках: «Прыгай! Толя! Скорей, не успеем!»

Приказ командира вынудил его на новый отчаянный рывок сознания, но этого усилия хватило только на то, чтобы ответить: «Я ранен. Не. мо. гу. Прыгай сам. Прощай, Коля!»

…Очнулся он через сутки. Еще не открыв глаза, по резким запахам йода, каких-то мазей и тихим стонам Сивалев понял, что он в госпитале. Попробовал повернуть голову, но тут же почувствовал, что сделать этого не может.

– Сестра, – тихо позвал он. – Сестра!

Дремавшая возле притушенной на ночь керосиновой лампы пожилая женщина быстро подошла к нему.

– Очнулся, соколик! Ну вот и хорошо. Сейчас я тебе лекарство дам, – ласково сказала она, поднося ему маленькую ложку.

– Мамаша, что со мной? – с трудом шевеля губами, спросил Сивалев.

– Ничего, ничего, соколик! Ранен ты сильно и уж больно много крови потерял. Лежи тихо. Врач сказал – тебе нельзя разговаривать.

– Я не буду. Скажите только, нет ли рядом Орлова. Он меня спас! Это мой командир.

– Да где же сейчас узнаешь! Ночь на дворе. Лежи тихо, утром спрошу.

Но ни на следующий день, ни через месяц Орлов не объявился.

…Шли годы, а все оставалось так же загадочно и неясно, куда пропал командир. Где он погиб?

И вот неожиданное письмо от школьников.

Прочитав его, Сивалев решил немедленно поехать туда. Это был его долг. Долг фронтового друга, обязанность человека поклониться праху того, с кем ты шел по трудным дорогам войны, с кем делил радости и печали. Приняв решение, Сивалев действовал быстро. Позвонив начальнику, так же, как и он, воевавшему на Курской дуге, и получив «добро», позвал жену.

– Маша! Собери чемоданчик и что-нибудь там на дорогу. Завтра утром едем в Курск.

Мария Ефимовна, хорошо знавшая характер мужа, не удивилась, только спросила:

– Нашли Колю?

– Нашли, Маша! Наконец-то нашли. Столько лет прошло! Ты поедешь со мной?

– Конечно, поеду! Ведь я его тоже хорошо знала. Сколько раз он тебя выручал, когда ты тайком убегал ко мне на свидание.

На следующий день к вечеру добрались до небольшой деревеньки, затерявшейся среди вольных просторов Черноземья. На ночь остановились у тех же хозяев, у которых ночевали однажды, возвращаясь из отпуска. Поставив свою «Волгу» во дворик, Анатолий Петрович прошел к реке.

Темнело. Стояла середина бабьего лета с ее удивительной тишиной, напоенной ароматом поздних цветов, запахом скошенных хлебов и свежей пахоты. Поредевшая и уже тронутая желтизной дубрава у реки медленно затягивалась вечерним туманом. Из-за ближних кустов вырвалась и быстро пронеслась стайка уток: фьить-фьить-фьить. «Чирки» – сразу определил Сивалев. Провожая их взглядом, невольно, по привычке определил, на сколько надо бы вынести ствол своего «зауэра». Подумал: «Охота, наверное, здесь будет хорошая». Он был заядлым охотником, но мысли об утках сразу отошли – не до них было сейчас. Вспомнил: «Эх, Коля, Коля… Что же с тобой произошло?»

Присев на врытую кем-то на берегу скамейку, Анатолий Петрович задумался, не заметив тихо подошедшего человека.

– Вечер добрый, – глуховатым голосом поздоровался незнакомец.

– Добрый вечер, – ответил Сивалев, мельком взглянув на подошедшего.

Был он широкоплеч, плотно сбитый, с массивной головой, сидевшей прямо на туловище. Под темным пиджаком ярко белела светлая рубашка.

– Не возражаете, если я с вами покурю? – спросил незнакомец, кивнув на скамейку.

– Садитесь, места хватит, – ответил Сивалев, отодвигаясь на край. Грузно сев на скамейку, незнакомец глубоко вздохнул и с наслаждением вытянул ноги, обутые в стоптанные сандалии. С минуту он молчал, неподвижно глядя на темное зеркало реки, потом спросил: