Зацепить 13-го - Хлоя Уолш

несколько групп мальчишек, и все требовали от меня того, чего я не желала давать.

Потом меня прозвали фригиткой[5], потому что я не желала любезничать с теми самыми мальчишками, которые годами превращали мою жизнь в ад.

Самые циничные высказывались жестче, предполагая, что я фригитка, оттого что у меня под юбкой есть кое-что мальчишечье.

Но какими бы жестокими ни были эти мальчишки, девчонки превосходили их изобретательностью.

И изощренной гнусностью.

Девицы распускали отвратительные слухи, будто я страдаю анорексией и каждый день после обеда иду блевать в туалет.

Я не страдала ни анорексией, ни булимией, если уж на то пошло.

Находясь в школе, я буквально каменела внутри и не могла заставить себя что-либо съесть. Когда меня тошнило — а такое случалось сплошь и рядом, — это было непосредственной реакцией на невыносимый, постоянный стресс. Добавьте сюда не по возрасту маленький рост, неразвитость тела и костлявость. Все это никак не способствовало опровержению слухов.

Когда мне исполнилось пятнадцать, а первой менструации так и не случилось, мама повела меня к местному терапевту. У меня несколько раз взяли кровь на анализ, несколько раз осмотрели, после чего семейный врач заверил нас с мамой, что я вполне здорова и что у некоторых девочек половое созревание запаздывает по сравнению с остальными.

С тех пор прошел почти год, и настоящих месячных у меня так и не было — лишь один раз летом, да и то меньше, чем полдня.

По правде говоря, я перестала мечтать, что мое тело заработает, как у нормальной девочки. Нормальной я точно не была.

Врач также посоветовал маме проверить условия обучения, предположив, что стресс, испытываемый в школе, может служить одной из причин явного физического отставания в развитии.

После горячего спора между родителями, в котором мама вступилась за меня, я вернулась в ту же школу, где была объектом нескончаемых пыток.

Их жестокость варьировалась от оскорбительных прозвищ и распускания слухов до прокладок, приклеенных на спину, а дальше издевательства перешли в физическую плоскость.

Однажды на уроке труда несколько девиц, сидевших сзади, кухонными ножницами откромсали мне прядь волос, собранных в конский хвост, а потом трясли ею, словно трофеем.

Все хохотали. Думаю, смеющихся в тот момент я ненавидела больше, чем непосредственных исполнительниц.

В другой раз, во время медосмотра, девчонки сфотографировали меня на телефон в нижнем белье, после чего разослали снимок нашему и всем параллельным классам. Директор быстро это пресек; владелицу мобильника временно отстранили от занятий, но половина школы успела вдоволь посмеяться надо мной.

Помню, как в тот день я ревела; естественно, не на глазах у всех, а в туалете. Я влетела в кабинку, собираясь покончить со всем этим. Горсть таблеток — и вся эта хрень прекратится.

Жизнь стала сплошным горьким разочарованием, и тогда я не хотела ее продолжения.

Я ничего не сделала, потому что была слишком труслива.

Очень боялась, что у меня не получится, что проснусь и придется расхлебывать последствия.

Это был полный отстой.

Мой брат Джоуи сказал, что меня буллят, потому что я симпатичная, и назвал моих мучительниц завистливыми суками. Он добавил, что я обалденная, и велел быть выше этого.

Легче сказать, чем сделать. Я была не настолько уверена в своей обалденности.

Многие девчонки издевались надо мной еще в подготовительном классе.

Сомневаюсь, что внешняя привлекательность тогда имела значение.

Я просто не нравилась.

И потом, как бы Джоуи ни старался находиться рядом и защищать мою честь, он не понимал, как я чувствовала себя в школе.

Старший брат во всем представлял собой мою полную противоположность.

Я была коротышкой, а он высоким. У меня были синие глаза, у него — зеленые. У меня были каштановые волосы, у него — светлые. Его кожу покрывал золотистый загар. Я отличалась бледностью. Джоуи был открытым и громким. Я — скрытной тихоней.

Но самый разительный контраст между нами заключался в том, что моего брата все просто обожали в Баллилагинской муниципальной школе (сокращенно БМШ).

Конечно же, уровень популярности Джоуи поддерживался его блестящей игрой в юношеской команде Корка по хёрлингу[6], но и без спорта он был отличным парнем.

И, как отличный парень, Джоуи старался защитить меня от всего, но эту задачу никто не смог бы решить в одиночку.

У нас с Джоуи был старший брат Даррен и трое младших: Тайг, Олли и Шон. Но Даррена никто из нас не видел вот уже пять лет, когда после очередной позорной разборки с отцом он ушел из дома. Одиннадцатилетний Тайг и девятилетний Олли еще учились в начальной школе, а трехлетний Шон, можно сказать, только-только вылез из подгузников, так что с защитниками у меня было не очень-то.

В такие дни, как сегодня, старшего брата мне остро не хватало.

Даррен родился на семь лет раньше меня, ему уже исполнилось двадцать три. Большой и бесстрашный, он был эталоном старшего брата для любой подрастающей девчонки.

С раннего детства я обожала даже землю, по которой он ходил, таскалась за ним и его друзьями, повсюду увязываясь следом. Он всегда меня защищал, а дома брал на себя вину, если я делала что-то не так.

Жизнь его была нелегка, но я из-за разницы в возрасте не понимала, какую борьбу ему приходится вести. Родители встречались лишь пару месяцев, когда мама в пятнадцать лет забеременела Дарреном.

Даррена называли незаконнорожденным, потому что он появился на свет вне брака в католической Ирландии восьмидесятых, и жизнь его всегда была испытанием. А когда ему исполнилось одиннадцать, все стало значительно хуже.

Даррен феноменально играл в хёрлинг, как и Джоуи, но отец презирал его, как и меня. Он вечно находил у Дарренна какой-то недостаток, будь то прическа или почерк, игра на поле или выбор партнера.

Даррен был геем, и наш отец не мог с этим смириться.

Однажды с Дарреном приключилась какая-то неприятность, так отец возложил вину за случившееся на сексуальную ориентацию моего брата. Кто бы что ни говорил, никому не удавалось втолковать нашему отцу то, что быть геем — это не выбор.

Даррен родился геем, как Джоуи родился натуралом, а я родилась пустышкой.

Старший брат был тем, кем был, и у меня сердце разрывалось оттого, что в родном доме его не принимают.

Жить бок о бок с отцом-гомофобом было для Даррена пыткой.

Я ненавидела отца за это больше, чем за всю остальную жуть, которую он творил год за годом.

Нетерпимость и откровенно пристрастное отношение к собственному сыну были мерзейшими из