Штрихи на граните - Анатол Вульф

Сразу после окончания школы, а Максим учился в художественной школе, где было 11 классов, его вызвали в военкомат как призывника. В то же лето Максим сдавал вступительные экзамены в Муху, но с первого раза не поступил, и ему грозила армия, так как институтская отсрочка на него уже не распространялась. Мама забеспокоилась – куда ему, щупленькому, маленького роста, и в армию? Там же его будут обижать. Отец смотрел на это проще – ничего, мол, пойдет, повзрослеет. Отец сам пошел на фронт в 17 лет, горел в танке, был ранен.

Однако мама не успокоилась, да и сам Максим не жаждал ухлопать два-три года на жизнь в бараках. Любовь Николаевна созвонилась со знакомыми врачами, те стали спрашивать, какие у Максима есть болезни, и, узнав, что у него с детства был псориаз, посоветовали пойти в кожный диспансер и срочно встать на учет. Псориаз у Максима был не сильный, даже не псориаз, а псориазишко какой-то, чуть-чуть на локтях, бывало, выступали красноватые пятна да временами еще где-нибудь. В диспансере его болезнь сразу, по знакомству, задокументировали, хотя никаких пятен в тот момент, как назло, у него вообще не было.

Кроме того, у Максима еще была врожденная паховая грыжа, доставшаяся ему по наследству от отца, у того были две грыжи с обеих сторон, одну ему прооперировали, а со второй он так и ходил, периодически вправляя ее сам. Макса грыжа мало беспокоила, и оперировать он ее пока не собирался, лезть под нож советских хирургов совсем не входило в его планы. На такое можно было бы пойти только в случае вопроса жизни или смерти.

На предварительном осмотре в военкомате его грыжу, конечно, сразу же выявили и направили Максима на осмотр в поликлинику. Мама пошла с ним.

Просидев с полчаса в очереди, они вошли в кабинет врача, который оказался женщиной. Кроме врача, в кабинете еще присутствовали две молодые медсестры, и сама врач тоже была отнюдь не пенсионного возраста. Медсестры полусидели на письменном столе, за которым восседала врачиха, их позы наталкивали на заключение, что им невероятно скучно и что они просто убивают здесь время.

Выслушав объяснения мамы Максима, зачем они пришли, врач бесцеремонно предложила Максу спустить штаны. В душе Максим немного поколебался, но решив, что ему стесняться нечего, пусть лучше они смущаются, резким движением расстегнул ремень и спустил свои джинсы до колен. Врач попросила его подойти к столу поближе и стала щупать у него в паху. Краем глаза Максим уловил, что медсестры с трудом сдерживали улыбку на лице. Пощупав немного, врач заключила, что у Максима присутствует левосторонняя паховая грыжа и что эту грыжу надо срочно прооперировать. Мама Максима сказала, что им надо все это хорошенько обдумать.

– А что тут думать! – возразила врач. – Он же бомбу на себе носит, а вдруг ущемление? – он же помрет!

Но Любовь Николаевна все равно не сдалась, Максим натянул свои штаны, и они пошли домой.

Военно-медицинская комиссия признала Максима негодным к службе в армии из-за распространенного псориаза. Ему торжественно объявили, что служить в мирное время он не будет (это прозвучало музыкой в его ушах), и выдали Максиму военный билет. Вскоре, однако, где-то наверху кому-то пришла гениальная идея брать призывников с псориазом в армию, – дескать, нечего им из-за такой ерунды сачковать, – и периодически Максиму приносили повестки из военкомата на переосвидетельствование. Посылали какого-нибудь парня, только что прошедшего медкомиссию, с повесткой к Максиму на дом, Максим иногда сам открывал дверь и на вопрос, есть ли Максим Петренко дома, отвечал, что тот уехал далеко на север и неизвестно когда вернется. Призывникам это было «по барабану», и они, отдав повестку Максиму, уходили с сознанием выполненного долга. А Максим тут же шел к мусорному ведру и бросал повестки туда. И не столько самой армии боялся Максим, как того, что могли бы отправить его в какие-нибудь ракетные войска, а потом уж точно не дадут выехать из страны по причине секретности. Вечно ОВИР выдумает свои причины для отказа, а тут и придумывать им ничего не надо будет.

В эти выходные Максиму надо было работать, писать плакаты для одного завода. На самом деле выходные были у нормально работающей публики, а у Максима работа была не нормированная, работал он, когда были заказы, а они были, к счастью, почти всегда. Вот и теперь ему надо было поспеть к сроку со всем этим кормящим его бредом. По всей комнате у него были разложены планшеты с натянутой бумагой, и он валиком покрывал их гуашью, затем по трафарету наносил необходимые советские символики, а затем плакатным пером писал никем никогда не читаемые социалистические обязательства и прочую галиматью.

В прихожей ржаво пискнул звонок, и Максим пошел открывать. Это оказался Сеня, друг Макса еще по институту.

«Вечно этот Сенька припрется не вовремя, – подумал Максим, – мне работать надо, а он, наверное, бутылку припер».

– Привет, старик! – поприветствовал Максима Сеня. – У тебя на закус чего-нибудь найдется? Я тут бутылку испанского притащил.

И он вытянул пузатенькую бутыль из своей сумки.

– Да мне работать надо, может, в другой раз? – робко попытался возразить Максим.

– Ну ты чего, старик, выпьем немного, и опять будешь работать, давай тащи закусончик…

Максим обреченно вздохнул, открыл холодильник и вытащил оттуда остатки колбасы и сыра. Сеня достал из шкафа стаканы и расположил их на журнальном столике.

– Ну, поехали! – сказал он.

Разговор как-то не клеился, Максим был не в настроении, а Сеня все пытался расшевелить его своими шутками, но они выходили какими-то корявыми и не смешными. Промаявшись так с часок, Сеня собрался уходить, и Максим был этому рад. Он любил Сеню и в другой раз с удовольствием бы поболтал и выпил бы с ним, но когда надо было работать, Максим никак не мог расслабиться. И вообще, он терпеть не мог эту российскую привычку припираться к друзьям без звонка, когда просто в голову придет такая идея.

– Да, кстати, ты знаешь, Макс, мы тут собрались с Витькой поехать в Зеленогорск в дом отдыха, на лыжах покататься, пока снег еще лежит. Ты не хочешь к нам присоединиться?

– А как я поеду, у меня-то путевки нет? – спросил Максим.

– Да мы тебя пристроим, у нас в комнате будешь спать, либо со мной, либо с Витькой.

– Хорошо, я подумаю, вообще-то, неплохо было бы выехать на природу.

Только Максим вернулся, наконец, к своей работе, как в квартиру опять кто-то позвонил. Максим открыл дверь и, к своему удивлению, увидел милиционера.

– Здравствуйте! – сказал милиционер. – Это вы будете Максим Петренко?

– Ну, я! – Максим уже начал нервничать.

– Разрешите войти? – спросил милиционер.

– Да, да, проходите, пожалуйста, – а в чем, собственно, дело?

Милиционер зашел в крохотную прихожую и тут же заполнил все ее пространство. Он был крупный, дородный мужик с красным лицом. Максим почувствовал себя пигмеем, и ему страстно захотелось немедленно подрасти хоть на 10 сантиметров.

– Я к вам с проверочкой, вы в настоящее время работаете?..

– Да, безусловно, работаю, делаю плакаты для наглядной агитации, я художник-оформитель, – ответил Максим.

– А где именно вы числитесь на работе?..

– Ну, я для разных предприятий работаю, по договорам.

– Вот это неправильно, каждый советский человек должен где-то числиться, а то, о чем вы говорите, вовсе и не работа, а так, халтурка. Так что давайте оформляйтесь на какое-нибудь предприятие по всем правилам, а то ведь вы и под статью можете попасть, за тунеядство и паразитический образ жизни.

– Но, позвольте, я же постоянно работаю, даже по выходным, – возразил Максим.

– Закон, молодой человек, – есть закон – не мы его придумали, и не нам его менять. И вообще, как говорится – кто не работает – тот не ест! А я еще к вам наведаюсь, как-нибудь опосля, проверить, работаете вы или нет.

Настроение у Максима совсем упало. В голове забегали нудные мысли, и засосало где-то в животе. Он взял валик и начал грунтовать гуашью очередной планшет с натянутой на нем бумагой.

Максим работал далеко за полночь, соседи уже давно похрапывали в своих комнатах, а у Котенка еще и трещал невыключенный телевизор. Максим тихонько слушал на своем ВЕФе «Голос Америки», иногда слышимость была неплохая, а иногда глушилка совсем забивала своим воем голоса с той стороны «железного занавеса». Максим уже порядком подустал, надо бы пойти спать – подумал он, – но ему хотелось сделать еще побольше, и он все откладывал момент отдыха.

Кто-то сделал несколько шагов по коридору, и затем послышалось журчанье льющейся воды. Макс в сердцах выругался и в тот же момент услышал громкий голос Аньки: «Ебаный ты попугай, Котенок! Опять на мою дверь нассал!..»

Из коридора послышались голоса и других проснувшихся обитателей коммуналки.

– Н… н-н… нажрался, сука, своего пыва, а теперь ссыт нам под дверь, тебе, м-м-м… мудаку что, до горшка не дойти?! – разорялся заспанным голосом Санька.