Царская невеста, или По щучьему веленью! - Кира Калинина

не отвечала. А у Мили быстро охота пропала их задавать. В свете полной луны видно было человека, на лужайке распластанного. Камуфляж, на голове ёжик светлый, шея под углом неестественным вывернута. Один из папиных секьюрити, точно!

Миля рот себе зажала, чтобы не вскрикнуть.

За забором движение чудилось, и как будто моторы урчали, и ходили по небу сполохи рассеянные. Мачеха Милю за руку схватила и в темноту потянула — в обход дома.

На задах особняка в заборе калитка нашлась, Миля и не знала, что она там есть. Маринка щеколдой лязгнула, дверцу распахнула, и скрылись беглянки под сенью леса.

— Я тут выросла, — сообщила мачеха шёпотом. — Каждую тропку знаю! Идём скорей!

А сама вдруг столбом встала. Или вовсе шаг назад сделала? Так что Миля не хотела, не желала, а Маринку обогнала. Оглянулась через плечо — в чём дело, спросить — и увидела на ангельском лице папиной избранницы гримасу торжества злого.

Оскалилась мачеха, будто волчица, и в спину Милю со всей силы толкнула.

2.

От толчка этого пробежала Миля вперёд десяток шагов. И остановилась в изумлении. Потом как была ночь, а стал день, были вокруг ёлки разлапистые, а стала полянка в полукруге берёз. Была Маринка за спиной, а стали три ражих парня перед носом.

Как в сказке: было у отца три сына. Тупой, ещё тупее, а младший, как водится, совсем дурак. Кстати, Иваном кличут. Но это Миля позже узнала. А в тот момент захотелось ей братьев по широкой дуге обойти. Очень уж рожи их глупыми показались да нахальными.

На одежду братьев Миля в первый миг и внимания не обратила. Между тем, одеты парни были в рубахи и порты домотканые, на ногах — лапти.

Миля вправо шаг, Тупой поперёк дороги встал, Миля влево, Ещё-Тупее путь преградил. А посерёдке Дурак торчит, скалится, самый молодой из троих и самый здоровый.

Миля пятится — братья наступают. И всё шуточками перебрасываются. Что это, мол, за девка штанатая да щипаная? Никак с неба свалилась? Или на метле прилетела? А куда метлу дела? Заколдовала, уменьшила да в штаны спрятала? А давай поищем!

Ясно стало, что пора бежать, да от таких разве убежишь? Взяли братья Милю в кольцо и ну щипать да толкать, а сами гогочут, точно жеребцы. Неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы не появилась старуха с клюкой. Вышла из-за берёзы, на детин зубом цыкнула — тех с поляны сдуло, будто ураганом. И немудрено: старуха была страшна, космата и в лохмотья ряжена. Но к Миле обратилась ласково и вроде с пониманием:

— Далеко же тебя, красавица, от мест родных занесло. Пошли, что ли?

Миля с детства усвоила, что с незнакомцами ходить никуда не следует, а тут пошла, как на верёвочке, потому что от потрясения в ступор впала. Да и куда ей, одной-одинёшеньке, в чужом краю деваться?

Привела бабка Милю в свою избушку на опушке.

— Живи, — говорит, — сколько пожелаешь. Но не за просто так. Будешь мне по хозяйству помогать. Сама видишь, стара я и немощна.

Бабка у местных за ведьму слыла. По лесам корешки и травки собирала, сушила, толкла, зелья варила, недужных да немощных пользовала. Приходили к ней за оберегами, амулетами, звали заговор наложить или порчу снять. За услуги давали молочка, яиц, мучицы, а то и мясного подкидывали.

Миле-то понятно, что бабка никакая не ведьма, — травница и знахарка. И за печкой не домовой шуршит, а мыши, и среди деревьев не дух лесной прошмыгивает, а заяц... или, скажем, бурундук. Но местным научного мировоззрения в школе не привили. Ведает бабка такое, о чём другие-прочие понятия не имеют? Значит, ведьма. И точка. А Миля — ведьмина ученица.

Всем, что было у бабки, делилась она с Милей по справедливости, но гоняла в хвост и в гриву. Ни на минутку присесть не давала, приговаривала: "Учись — не ленись, в жизни пригодится". Только и удавалось передохнуть, когда старая из дома отлучалась или Милю по надобности какой посылала. Да вот хоть по воду, как сейчас. Можно на травке посидеть, о судьбе своей несчастной повздыхать.

Повздыхала — и хватит. За дело пора. Встала Миля на ноги, ведро в воду закинула и за верёвку потянула, обеими руками. Тяжёлое потому что. А нынче и вовсе неподъёмное, да ещё вертлявое! Туда-сюда ходит, упирается, будто в водоворот попало.

Поднатужилась Миля, дёрнула изо всех сил и вытянула... рыбку из пруда! То есть из речки. Сама от рывка на ногах не устояла, села на точку пятую, ведро опрокинула. Мало того, что водой облилась, так ещё рыбка из ведра к ней на колени то ли вывалилась, то ли выпрыгнула. Чешуёй блестит, плавниками шевелит, а здоровенная — как только в ведре уместилась!

Миля с визгом на ноги вскочила, откуда прыть взялась. Рыбина на траву шлёпнулась — елозит, бьётся, рот разевает. Пасть зубастая, тело в пятнышках — щука! Вдруг затихла, устремила на Милю взгляд пронзительный и просит человеческим голосом:

— Отпусти меня, красна девица! Помру без воды!

Красна девица с испугу по сторонам огляделась. Может, в кустах кто-то прячется, шутки шутит?

А щука опять:

— Мочи нет терпеть! Отпусти! Я тебе за это службу сослужу.

И рот-то открывает впопад, и глаза не по-рыбьи несчастные, и жабры судорожно вздуваются, будто из последних сил.

Собралась Миля с духом, улов свой невольный ногой поддела, руками не осмелилась, и с натугой в воду столкнула… Шлёп! Стоит и думает: было или не было?

Глядь, в трёх метрах от берега из воды голова щучья торчит:

— Спасибо тебе, девица, за доброту, за отзывчивость. Не дала мне погибнуть во цвете лет. Вот тебе обещанный подарок. Если понадобится что, скажешь: "По щучьем веленью, по моему хотенью". Всё тотчас исполнится.

На Милю от таких слов и от всего небывалого происшествия нервный смех напал. В сказку она, что ли, попала? А может, с катушек слетела?

— Не веришь? — говорит щука. — А ты проверь!

Глянула Миля на пустое ведро у ног, вспомнила Емелю сказочного и тихонько, шёпотом, так, чтоб никто случайно на подслушал да на смех не поднял:

— По щучьем веленью, по моему хотенью, пусть в ведро вода наберётся!

Ох! Подскочило ведро, как живое, в воду сигануло, на берег, полнёхонько, выпрыгнуло, и всё это скорее, чем Миля успела до трёх сосчитать.

Осмелела она:

—