Кризис - Александр Торин

Жестокий век, жестокие сердца…

Жизнь моя, иль ты приснилась мне? Когда же все это началось? Боженька, святые угодники, основоположники Марксизма-Ленинизма, создатели теории о пролетарской революции и неизбежно сопутствующем ей слабом звене, заклинаю вас, оставьте меня в покое! Я – обычный, уставший до смерти человек, поднятый в небо силами природы и человеческого духа, противного здравому смыслу. Товарищ Маркс, я знаю, товар-деньги-товар, но нельзя же так! Я хочу спать, духи, языческие боги, многорукий Будда, покойный председатель Мао, мы сейчас, кстати, кажется летим над Китаем, оставьте меня в покое!

Слышите! Я бросаю вам вызов, я ненавижу вас, тупые, раскосые, распятые, многорукие, изрыгающие пророчества в пустынях, с хитрым калмыцким прищуром, с клинообразной бородкой, покиньте меня. Дайте спокойствие моей душе и телу, если, конечно, это вас не затруднит. За что караете меня, ну имейте же совесть!

Черт побери, я, кажется, основательно набрался. И когда это я успел? И ведь еще недавно так спокойно, размеренно все было…

Глава 2

И ведь еще недавно так все было хорошо… Все мои неприятности, все страсти и немыслимые испытания случились одним прекрасным утром, когда я, к своему несчастью, решил разбогатеть.

Уж лучше бы я об этой идее и не помышлял. Жил себе как-то, и ладно. Работал я тогда в одной совершенно сумасшедшей компании, об этом, впрочем, разговор особый. Как бы то ни было, работа моя позволяла снимать двухкомнатную квартиру, оплачивать две машины, к сожалению, совершенно необходимые в этой части света, и худо-бедно содержать семью. Ничего большего мы позволить себе не могли, но жизнь неумолимо продолжалась, как разворачивается, подчиняясь законам Ньютоновской физики, красная ковровая дорожка, сброшенная с высокой мраморной лестницы.

И вот, представьте, ударило в голову идиоту, проснулся утром и решил: Все! Больше не могу! Убейте меня, хочу быть богатым, свободным и, желательно, счастливым!

Воспитывали меня, воспитывали, а все зря. Песенки про солнышко в детском саду пел. И ведь октябренком был, пионером. Господи, спаси и помилуй, даже комсомольцем… В детстве все про общество чистых тарелок Ульянова-Ленина имени Бонч-Бруевича рассказывал. Володя и, кажется, Наденька Крупская, хотя черт ее разберет, каким образом она туда попала, во младенчестве любили доедать манную кашу со дна расписных тарелок. У лидера Великой и Октябрьской в детстве была такая слабость: на дне тарелки обязательно должно было скрываться послание к будущим поколениям. Ангелочки с пухлыми ножками, танцовщицы-балерины из провинциального театра, коммунистический манифест. Призрак бродит по Европе… Забрел, мерзавец, нет бы ему где-нибудь в Цюрихе или на бульваре Капуцинов осадком осесть. Ан нет, на неизведанное потянуло, будь ты неладен!

Решил, понимаешь, разбогатеть. Ударило в голову, дурню. Хотя, если задуматься, почему бы и нет? Мало ли, кому, чего и куда ударяет. Моя проблема заключалась в том, что решение я принял абстрактное, если бы я вначале придумал, как заработать… Ну, скажем, пол-миллиона долларов, необходимых для покупки жалкого фанерного сарайчика с пятью сотками земли. Словом, виноват во всем оказался квартирный вопрос.

Ну что же мне было делать, если в этой Америке все так устроено? Что если хочешь спать по ночам, желательно и необходимо иметь кучу денег.

Жуткое место, но одно у него было преимущество: на краю света, в который занесла меня судьба, собралось наших немыслимое количество. Свято место пусто не бывает. Я встречал бывших знакомых в самых неожиданных местах: в супермаркетах, в кино, просто на улицах, и даже в парикмахерской. Я уже привык к тому, что толкая перед собой тележку, нагруженную бутылками с водой, упакованными в пластиковую оболочку окороками, победно возвышающимися над коляской рулонами туалетной бумаги, обязательно увижу знакомое лицо, судорожно вспоминая, когда и при каких обстоятельствах мы встречались, учились, любили и выпивали…

Как будто и не было моей молодости, моего города: все и вся переместились сюда, в эту выжженную долину. Как-то раз, произведя нехитрый математический расчет, я выяснил, что возвращаться в Москву мне почти что незачем: восемь из десяти моих друзей теперь жили по соседству. Еще полтора человека были раскиданы по просторам вселенной, целая часть этой математической единицы прочно осела в Европе, в основном почему-то в Англии и в Голландии, а невзрачная половинка рассеялась по азиатским просторам. Аборигенов там миллиарды, редкий гость долетит до середины желтой от глины реки Яньцзы. Долетели, соколики, обосновались. Прониклись ценностями. Один из этих, новопроникнутых, возбужденно рассказывал мне о буддистских храмах, звоне колоколов и медном, десятиметрового роста Будде, которому полагалось возносить моления, вдыхая пряные благовония ароматических палочек, которые продавались у подножия правой ноги божества. Даже глаза у моего знакомого стали немного раскосыми, они утратили вековую еврейскую грусть и приобрели заторможенное выражение, заставляющее вспомнить о тысячелетней азиатской мудрости. Мимикрия, что уж тут поделать. А через поколение-другое от местных будет не отличить, несмотря на верность жен всех времен и народов.

Ну, хорошо. С друзьями все понятно. Бытие определяет сознание, как учил нас дедушка Маркс. А попробуй здесь поспи, когда в час ночи приезжают… Будем политически корректны, представители национальных меньшинств из одной южно-американской страны. Из их машин несется стук барабанов. Следом за ними подкатывают громадного размера другие, всяческие бывшие африканские представители. Из их машин тоже стучат барабаны Идут бараны в ряд… Иногда во дворе начинают драться. Бьют в барабаны… Слава Богу, стреляют редко, за последние месяцы, может быть, всего пару раз. Как правило, полиция появляется до наступления решающей фазы разборок, часам эдак к трем утра, когда носы уже разбиты, руки сломаны, но огнестрельное оружие еще не пущено в ход.

В три часа тридцать минут утра, как по часам, появляется седой господин на сверкающем «Линкольне». Он меня поражает, по виду – это типичный джентльмен, я таких в самом шикарном квартале нашей долины не видел. Во фраке и в галстуке бабочкой, а сам при этом ожесточенно копается в мусорном ящике, бутылочки ищет. У меня даже возникло подозрение, что это у него хобби такое. Как у породистых собак иногда бывает: ударит что-то в голову, и вот они сладострастно валяются в грязнющей навозной куче… В четыре утра господин в «Линкольне» уезжает, нагруженный бутылками, а в четыре пятнадцать первые, ранние пролетарии уже встают, готовятся к трудовому дню, а заодно и моторчики в машинах прогревают.

Кто бы мне объяснил, зачем прогревать машины в жаркой Калифорнии, когда даже ночью температура редко опускается ниже семидесяти градусов по Фаренгейту, то бишь, двадцати по Цельсию. Им бы в Москву, в крепкий морозец, эти ребята там бы сразу вымерзли как класс. И вообще, каким образом подобные деятели в состоянии платить половину моей месячной зарплаты за скромную квартирку? Разве все эти личности подозрительного происхождения получали высшее образование, или, не дай Бог, защищали диссертации? Или, может быть, у меня маленькая зарплата? Ничего подобного, не маленькая. В нашей компании больше меня получают только всяческие начальники, а их в количественном отношении не более деcяти процентов.

Ах да, как же я мог забыть, квартирки моих соседей субсидированы федеральным правительством. Так сказать, от каждого по возможностям, каждому – по потребностям. Можешь денежки заработать – плати, не можешь – дядя поможет. Вернее, не дядя, – я помогу. Зря я, что ли, плачу налоги, превышающие третью часть честно заработанной зарплаты?

Чего-то я не понимаю в этой жизни: В соседней квартире поселились странного вида граждане, все как один в черных очках и непонятной этнической принадлежности. Ходят они в рваных майках, но ездят на лакированном «Мерседесе». И хрен с ними, пусть ездят куда угодно и на чем угодно, но зачем же в четыре утра греметь динамиками так, что у меня окно дребезжит? Зачем снимать с новенького «Мерседеса» стоимостью, между прочим, в полторы моих годовых зарплаты, глушитель, так, чтобы чудо немецко-фашистского инженерного гения ревело всеми цилиндрами и выпускало из себя вонючий черный дым. Вы мне скажете, что у этих ребят с благодушными физиономиями Тонтон-Макут нет полутора тысяч долларов в месяц, чтобы заплатить за квартиру? Брехня, у них денег хватает. На восемь лет вперед. Ровно столько стоит изуродованное ими средство арийского передвижения.

Как все относительно и неловимо похоже в нашей жизни. Ну вот, добился я того, чего хотел, приехал в Америку, получил неплохую работу. Зарплата приличная, две машины. Новая – у супруги, старенькая – у меня. В следующем году, наверное, прибавку получу. Во дворе нашего квартирного комплекса – голубой бассейн. Обитатели, правда, в него иногда газеты швыряют и картонные упаковки от гамбургеров, но раз в неделю бассейн все-таки чистят.