Юлий ведёт расследование - Александр Гаврилов

бы это он всё съел, то вряд ли бы он сейчас тут так уплетал вовсю это сено. Да и ночует он же не здесь, а у Алёши, а это злодеяние явно было проведено под покровом ночи…Значит, это был кто-то, кто ночует здесь, хорошо знает двор, и видел меня, когда я нёс корзинку… Всё ясно. Это дед Семён. — Пришёл он наконец к логическому выводу.

— Слышишь, Моисей, не виноватый ты! Это всё коварный дед Семён, оказывается. А ты безвинно пострадавшая жертва, стало быть, его молчаливого навета, точно тебе говорю! Он еще так внимательно посмотрел, в твою сторону, когда я из конюшню вышел, мол, вон преступник то самый главный, а я и поверил! Нельзя подобное спускать с рук, а ну пойдем разберёмся! — И Юлий стал подталкивать Моисея в сторону деда Семёна. Тот сопротивлялся изо всех сил, и продолжал пытаться дотянуться до своего сена.

— Да хватит жрать уже! Тут отечество в опасности, можно сказать, а ты всё о еде думаешь! — недовольно пыхтел Юлий, продолжая пихать Моисея, — Потом доешь! Никуда твое сено от тебя не денется, в отличие от моих пирожков! И вообще, еда — это ещё не самое главное в нашей жизни! — Тут Моисей перестал наконец жевать, и удивленно уставился на Юлий. Тот и сам в ошеломлении замер, от той кощунственной мысли, которую только что высказал. — Точнее, не только еда важна в этой жизни, а ещё… Ну ты, понял, в общем, — оборвал свою мысль Юлий, и махнул Моисею головой, — Пошли уже преступника на чистую воду выводить, а о вечных ценностях потом поговорим!

* * *

— Главное, в глаза, в глаза ему смотри! Пристально так, прищурившись, как будто всё-всё о нём знаешь! — наставлял по пути к птичнику Юлий Моисея. — Я знаешь скольких так вывел на чистую воду?? Вот так вот взглянешь, — изобразил Юлий, в его понимании, пронзительный взгляд, от которого Моисей чуть не заржал как конь, но вовремя вспомнил, что он не какая-то там лошадь, а осёл, и сдержал себя, если так можно о нём сказать, в руках.

— Всё понял? — продолжал Юлий, — А ну ка, повтори!

Моисей остановился, и пристально уставился на Юлия, с таким видом, как будто он действительно знал о нём всё, и даже больше… Юлию стало неловко, как будто взгляд Моисея пронзал его насквозь. Стадо мурашек побежало по его телу. Появилось мучительное желательное признаться ему в чём-то. Хотя бы в том, что это он съел его мочёные яблоки зимой, и свалил потом на Алёшу. Но Юлий сдержался и мужественно прогнал эту минутную слабость прочь.

— Ну всё, всё! Хватит. Тренируйся, вон, на деде Семёне, — кивнул он в сторону птичника и ускорил шаг, чувствуя, как взгляд Моисея сверлит ему в спину. Моисей постоял ещё секунды три, и пошёл следом. Юлий тайком облегчённо выдохнул, и они подошли к птичнику.

Дед Семён как раз закончил чинить крышу птичника, и осторожно спускался по приставной лестнице вниз.

— ЗдорОво, дед! — заорал Юлий, вспомнив, что дед Семён был немного туговат на ухо. От неожиданности, тот подпрыгнул на лестнице, лестница стала заваливаться вниз. Дед Семён извернувшись немыслимым образом, удержал её в стоячем положении, сделал на ней несколько шагов, как на ходулях, и наконец скатился по ступенькам вниз.

— Да тише ты, оглашенный! Чуть богу душу не отдал ведь из-за тебя! Чего разорался?

— Ну, а как с вами, ворюгами, еще надо поступать? — сразу взял быка за рога Юлий, — А то ишь, что удумал, красть у той руки, которая тебя кормит! — сразу вспомнил Юлий, что пирожки были для Князя, и благополучно «забыв» о том, что он и сам их украл, — Что, думал, что под покровом ночи тебя никто не увидит? А? А?! А?!! — на каждом из «А» Юлий наклонял голову из стороны в сторону и делал шаг к деду, пока не подошёл к нему вплотную, — В глаза мне смотри, ворюга!

— А чего это сразу я? Чего я то? — заюлил дед Семён. Его глаза забегали из стороны в сторону, он попятился назад, пока не уткнулся спиной в стенку птичника, — И не я это вовсе был! Не брал я их!

— А с чего тогда ты взял, что кто-то украл именно «Их»? — вкрадчиво поинтересовался Юлий. — Не «его», не «её», а именно — «их»? Я ведь еще не говорил, что украдено. А? — Дед Семён молчал. Как рыба, вытащенная на лёд, он то открывал, то закрывал рот, но так и не мог ничего придумать, что ответить на эти обвинения.

— Так. Понятно. Подозреваемый упорствует. Ну ладно. Не хотел я до этого доводить, но, видимо, придется. Моисей — твой выход, — Юлий посторонился, пропуская осла вперёд. Тот важным, неспешным шагом подошёл вплотную к деду, и впился в того своим пронзительным, леденящем душу, взглядом. Дед Семён затрясся, и застыл перед ним, как кролик перед удавом. Леденящая аура добралась даже до Юлия. Его опять потянуло в чём-нибудь признаться Моисею. Например, хотя бы в том, что на кухне не так давно передали через него для Моисея булку с солью, которую он благополучно сам слопал. Юлий тут же отпрыгнул в сторону на три шага, выходя из-под действия этой странной ауры и уже оттуда крикнул деду Семёну, — Ну что? Ни в чём не хочешь нам признаться? Смотри, чисто сердечное признание уменьшает наказание!

И тут деда Семёна прорвало. Он рассказал всё. И про дрова, которые он таскает зимой домой из Княжеской поленницы. И про цыплят, которых Князь распорядился убрать со двора с глаз долой, потому что они раздражали своим писком, ну он их и убрал. К себе домой. Про лопату, которую он одолжил недавно, так как у его лопаты дома сломался черенок. Про… Да про много ещё что… Пока у Юлия не закончилось терпение, и он не закричал, — Стоп, хватит! Какая лопата, какие — дрова?! Ты про сегодняшнюю ночь лучше расскажи! Про это гнусное злодейство! Про «них»!

— А вот помню ещё… А? — прервался дед, — Ах, про них… Да да. Конечно. Была тёмная ночь. Лёгкий ветерок колыхал ветви деревьев. Кровавая луна укоряющие смотрела на меня, когда я пошел на это гнусное злодеяние. Во дворе никого не было. Незаметной тенью скользил я по двору, и лишь одинокий петух приоткрыв один глаз, коварным взглядом следил за мной…

— Короче! — рявкнул наконец Юлий, — Без лишних подробностей!

— Есть! — вытянулся дед, — Зашел. Увидел. Взял. Отнёс домой.

— Да ты издеваешься, что ли надо мной? — аж побагровел