На литературных баррикадах - Александр Абрамович Исбах

«Выходило, места нет у него здорового. А все вот шумит, все вот волнуется, все в заботах: толчется в очередях у станционных касс, нюхает по вокзалам, на постоялых дворах, у фабричных ворот, на окраинах, бывает, — и к себе зазывает рабочего, за бутылку пива усаживает, слушает, что тот ему говорит, а потом записывает…»

Мы, конечно, все наперебой старались убедить нашего «старшого», что ему еще жить и жить. По крайней мере лет до ста. Но, признаться, никто из нас и думать тогда не мог, что Александр Серафимович переживет Фурманова на целую четверть века, что в восемьдесят лет этот несгибаемый старик будет трястись на грузовике по военным дорогам, на фронт знаменитой Орловской дуги.

…«Мятеж» Фурманова очень понравился Серафимовичу с первой же читки.

Он написал к «Мятежу» взволнованное предисловие, в котором глубоко анализировал показанную Фурмановым обстановку в Семиречье, отмечал идейную глубину, всегда присущую Фурманову партийную направленность.

Александр Серафи́мович сделал Фурманову много критических замечаний, которые Дмитрий Андреевич принял с благодарностью.

Ранняя смерть Фурманова очень огорчила Александра Серафимовича. Очень сдержанный в выражении своих чувств, он сказал нам в минуту особой откровенности, что ему кажется, будто второй раз он теряет сына своего, Анатолия. На другой день после смерти Фурманова он напечатал в «Правде» статью, в которой запечатлел всю свою любовь к Дмитрию, сдержанно и страстно рассказал о всем, что их роднило.

«Что нужно от большевика? Чтобы он во всякой работе, во всякой деятельности был одним и тем же — революционным работником, революционным борцом.

Таким был т. Фурманов. Он был одним и тем же и в партийной работе, и в гражданском бою, и с пером в руке за писательским столом. Один и тот же: революционный борец, революционный строитель, одинаково не поддающийся и одинаково гибкий…

…Я читал «Мятеж». Я читал всю ночь напролет, не в силах оторваться, перечитывал отдельные куски, потом долго ходил, потом опять перечитывал. И я не знал, хорошо это написано или плохо, потому что не было передо мной книги, не было комнаты, — я был в Туркестане, среди его степей, среди его гор, среди его населения, типов, обычаев, лиц, среди товарищей по военной работе, среди мятежников, среди удивительной революционной работы.

Да, это — художник, художник, вдруг выросший передо мной и заслонивший многих…»

…И как наказ ушедшего от нас Фурманова, как наказ нашего «старшого», нашего вожака — к жизни, к борьбе, к творчеству звали нас последние слова некролога:

«…И он ушел. Ушел — и унес с собой еще не развернувшееся свое будущее. Ушел — и говорит нам своим художественным творчеством: берите живую жизнь, берите ее трепещущую, — только в этом спасение художника!»

Это была наша программа. Эти слова мы начертали на творческих знаменах в борьбе «со всяческою мертвечиной».

Этому учил нас весь многолетний творческий подвиг нашего правофлангового. Наше отношение к Александру Серафи́мовичу тогда уже прекрасно выразил сам Фурманов.

«Серафимович свою долгую жизнь — оттуда, из царского подполья, до наших победных дней — в нетронутой чистоте сохранил верность рабочему делу. Никогда не гнулся и не сдавал этот кремневый человек — ни в испытаниях, ни в искушениях житейских. Никогда ни единого раза не сошел с боевого пути; никогда не сфальшивил ни в жизни, ни в литературной работе…»

Глубже познавать жизнь — учил он нас всегда. Познавать ее во всей сложности, во всех противоречиях, во всех деталях.

Однажды он рассказал нам о том, как был в гостях у Ленина в Кремле, как пил с ним чай…

— И между прочим, из самовара, — хитро усмехнулся Александр Серафи́мович, — старенького помятого самовара.

Ленин очень интересовался жизнью рабочих Лосиноостровского арсенала, о которой ему рассказывал гость. Расспрашивал об их заработке, работе, школах, досуге, настойчиво выуживал каждую мелочь и заразительно смеялся всяким смешным деталям. А потом задушевно и любовно говорил о великом будущем рабочего класса.

— Уметь по-ленински верить в мечту и по-ленински превращать мечту в действительность. Об этом я думаю всегда, — очень просто и доверительно сказал Александр Серафимович. — А вы?.. — И тут же тихо засмеялся, как бы разряжая напряженность минуты… — А вы? Что вы скажете в свое оправдание?

Однажды мы нашли старика необычайно взволнованным.

— А знаете ли вы, хлопцы, — спросил он, — что Анри Барбюс вступил в коммунистическую партию… Да вы, может быть, толком и не знаете, кто такой Анри Барбюс? Наверно не знаете… — И он рассказал нам о замечательном французском писателе, о его книге «Огонь», о его борьбе с реакцией. — Я вот тоже не видел его никогда, а люблю, как брата. Вот и письмо ему послал, приветствую его вступление в партию. Нашего полку прибыло…

Когда кто-нибудь из нас возвращался из очередной поездки по стране, он долго с пристрастием допрашивал нас. Горбатова — о жизни Донбасса, меня — о делах Коломенского завода.

А потом читал рукопись моего романа «Крушение», делал сердитые замечания на полях и говорил мне:

— А вот о старике Байкове вы рассказывали интереснее. А тут сфальшивили, надумали, приукрасили, батенька… А, сознайтесь, приукрасили? Ну, что вы скажете в свое оправдание?

О своей вере в молодую литературу он как-то хорошо и любовно написал в «Правде» в статье «Откуда появились советские писатели».

«Разве читатели не повернули головы к «Разгрому» Фадеева? Разве широко размахнувшийся красочный и углубленный Шолохов не глянул из-за края, как молодой месяц из-за кургана, и засветилась степь? И разве за ними шеренгой не идут другие? И ведь это все комсомол либо только что вышедшие из комсомола…»

Настоящим праздником был для нас вечер, когда Александр Серафи́мович прочел нам главы из «Железного потока».

Вечер этот был каким-то необычайно торжественным. Особенно блестел ярко начищенный самовар, и стол был уставлен всякой снедью. Фекла Родионовна даже испекла исключительные, замечательные пироги.

Вокруг стола сидели писатели старшего поколения: Федор Гладков, Александр Неверов, Алексей Силыч Новиков-Прибой… Мы, юнцы, скромно отступили на второй план.

Белый отложной воротничок Александра Серафи́мовича был ослепителен.

Фекла Родионовна потчевала вином и пирогами.

Александр Серафи́мович, как всегда хитро подмигнув нам, прищурил глаз.

— Я, братцы, хитрый… Вот подпою вас, хлопцы, чтобы подобрее были. А потом критикуйте…

Читал он хорошо, неторопливо, с выражением.

Чтение продолжалось до полуночи. И как же мы были горды за нашего старика, достигшего своей творческой вершины.

Старшие что-то говорили Серафимовичу, но мы, молодые, только пожали ему руку и выскользнули в ночь, во тьму Трехгорных переулков, взволнованные и