Вихрь - Оливия Уэдсли

Он попробовал засмеяться, но у него было слишком сухо в горле.

– Вы были безупречной женой, чистой и холодной как лед, – произнес он насмешливо. – Ваш духовник и ваши друзья превозносят вас: чего еще остается желать женщине?

Его голос ослабел, он тотчас опять оживился.

– Имейте в виду только следующее: если вы вторично выйдете замуж, вы потеряете половину того, что вам отказано, и Карл-Фридрих на десять лет раньше вступит в наследство.

Ирэн наклонилась, мягко высвободила свою руку, которую держал Карл-Фридрих, и вывела его из комнаты, велев идти к няне. Он послушно пошел и вскоре исчез за поворотом лестницы.

– Отослали сына, чтобы мои слова не осквернили его слух? – с трудом произнес фон Клеве.

Ирэн внезапно опустилась на колени возле кровати.

– Карл, – сказала она голосом полным сострадания, – неужели и теперь, когда ваш конец близок, вы не можете быть добрым со мной? Я так старалась быть вам хорошей женой, во всем вам подчинялась. Моя ли вина, если вы не обращали на меня внимания, не заставили меня полюбить себя?

Фон Клеве сделал слабое движение.

– Конечно, во всем виноват я один, – сказал он, с трудом шевеля сухими губами. – Женщина все может простить мужчине, кроме равнодушия! В восемнадцать лет, Ирэн, когда вы выходили замуж за меня, вы были, простите меня, слегка скучноваты. Но вы очень подходили к положению, которое должны были занять! Разумеется, я должен был притвориться влюбленным в вас, теперь это для меня ясно. Но тогда меня сбила с толку Найла Явонска. Впрочем, к чему вспоминать?

Он замолчал, затем продолжал с усилием:

– Такое оскорбление переносится с трудом.

– Карл! – воскликнула Ирэн.

Он посмотрел на нее хмуро и недоверчиво.

– Перед вами открыта вся жизнь, вас ждет любовь, а я лежу здесь, и вы, вы…

Его глаза закрылись. Она вскочила и крикнула сиделку.

Фон Клеве опять раскрыл глаза; они остановились на священнике, молившемся у его изголовья.

– Все кончено, – прибавил он. – Что ж, я честно сыграл свою роль.

Его руки зашевелились, точно ища что-то. Ирэн взяла их в свои. Потухающий взор фон Клеве остановился на ней:

– Удивительно, как надежда на свободу делает женщин кроткими, – пробормотал он.

Она упала на колени у его постели, обхватив голову руками.

– Я отправляюсь в далекую страну, – произнес он. Его голос повышался и падал вместе с колеблющимся дыханием.

На дворе большие часы мягким и густым звоном начали бить шесть часов.

Фон Клеве это показалось звоном церковного колокола. Он с трудом произносил слова, но они были еще слышны.

– Я опоздал, – сказал он, и едва заметная улыбка скользнула по его лицу. – Они уже возвещают о моей смерти, а я еще не умер. Надо поторопиться.

Когда прозвучал последний серебристый удар, он лежал мертвый.

ГЛАВА II

Положение вдовы всегда притягивает общественное любопытство. Начать с того, что ее прошлое открыто для обсуждения, вызывая к себе не меньше внимания, чем ее проблематическое будущее, само собою разумеется, до оглашения завещания. Если у нее есть дети, это будущее еще больше затемняется и осложняется, и открывает новое поприще для дружеских соображений и догадок.

У фон Клеве было много родственников как в самой Вене, так и в ее окрестностях, не говоря уже об отверженной английской протестантской ветви рода, которую маленький Карл-Фридрих обездолил в смысле наследства; и каждый кузен или дядя находил нужным проявить свою заботливость о новом наследнике.

Мадам де Кланс наконец устроила общее совещание, пригласив к себе всех родственников на чай в память ее покойного дяди; выражение «в память покойного» не было употреблено, но, как она сама тонко заметила, подняв вверх брови: «Карл при жизни так часто доставлял нам материал для разговоров о нем, что найдется, что сказать о нем и после смерти».

Все родственники собрались к чаю в ее гостиной.

– Клянусь честью, – проговорил Рудольф де Кланс, грея свои ноги перед большим камином, – все эти фамильные чувства и связи существуют только для того, чтобы наградить человека сильнейшим припадком ревматизма. Этот холодный ветер пробрал меня насквозь.

– Вам следовало бы устремить мысли на более высокие предметы, – сказал с усмешкой Нико фон Клеве.

Он имел очень стройный вид в своем мундире и, видимо, с удовольствием сознавал это.

– Или на более низменные, – сострила Ванда, которая не в силах была сдержать своей веселости.

Все сразу поднялись, когда дворецкий возгласил:

– Его превосходительство профессор фон Клеве. Габриэль фон Клеве медленно вошел в комнату.

У него одна нога была повреждена, и он шел, прихрамывая и опираясь на толстую палку.

Один за другим все подошли, почтительно его приветствуя. Ковыляя, он добрался до камина и уселся, обернувшись к остальным лицом. Его тонкие подвижные губы улыбались, но глаза его всматривались внимательно и тревожно. Он был очень худ и слаб, и, если бы не разлитое в его лице спокойное достоинство, он имел бы вид маленького незначительного человека. Худой рукой он закрыл лицо от каминного огня и произнес своим гармоничным голосом:

– Вы собрались здесь по поводу кончины вашего родственника Карла-Фридриха? Не правда ли?

Мужчины имели тупо-самоуверенный вид; женщины, за исключением Ванды де Кланс, относились ко всему полуиронически.

Ванда приблизилась к профессору и подала ему чаю, положив сахар пальцами.

– Дядя Габриэль, не сердитесь на нас за наше легкомыслие. Дядя Карл не был схимником, не так ли? Поэтому я прошу у вас капельку снисходительности к нам.

Тонкие выразительные губы старого ученого слегка шевельнулись, он посмотрел на Ванду.

– Я об этом самом хотел просить вас, – вежливо заявил он.

Нико подставил ему низенькую табуретку для хромой ноги; Рудольф, невзирая на свои великолепные ботинки, принес ему торт и пирожки; Мария-Иосиф, Альбрехт, Лиана, граф Бекман – все старались оказать ему внимание.

Бекман, с раскрасневшимся от огня лицом, излучая всем своим толстым телом жизнерадостность, прервал, наконец, общее молчание.

Смеясь и расправляя широкие плечи, плотно обтянутые мундиром, он обратился к профессору:

– Ну, дядя Габриэль, просветите нас: что мы должны теперь делать?

Старик кинул на него быстрый взгляд.

– Вы заслужили ваше производство в адъютанты, Ганс, – сказал он. – Ваша тактика была бы очень уместна на поле сражения. Я тут сижу и не знаю, как приступить к делу, а вы сразу открыли, что мне нужно действительно поговорить с вами.

Он на мгновение сделал паузу; затем продолжал тем же приятным, слегка усталым голосом: