Туман в десантном ботинке - Борис Штерн

Плачет Сивый Мерин.

Могильщик безнадежно трясет рогами, закапывает лопату, чтоб не украли, и отправляется на все воскресенье в город поискать других собеседников. К ночи он возвращается и, боясь, что его перебьют, торопится рассказать историю, которую слышал в городе.

— Жило-было Клубничное Варенье… — начинает он.

— Что говоришь, могильщик? — спрашивает Карасик, отвлекаясь от таинственного гороскопа в небесах.

— Жило, однажды, было Клубничное Варенье… — начинает сначала могильщик.

— Подожди, могильщик… как там мой, в городе? — спрашивает ворон, усаживаясь на любимый обелиск с медальоном.

— Кукует.

А червяков нет в ботинке, отправились к реке окунуться. Над кладбищем развесилась звездная бесконечность, все предрасполагает начать сначала.

— Итак, — говорит могильщик, когда кворум собран. — Однажды в стародавние времена, в эпоху начального завоевания космического пространства, жило-было в колыбели человечества Клубничное Варенье с повышенной радиацией в двухсотграммовой баночке от майонеза, накрытое чистым листком бумаги и перевязанное шпагатом.

И река остановила свое течение, и ночь не пошла на убыль, лишь вернувшиеся Червяки нарушили тишину, забрались в десантный ботинок и извинились.

— Так вот, жило-было Клубничное Варенье, красного цвета, бабушкино, прозрачное, радиоактивное. Его родословная биография лишь голословно показывает нам факты его жизни, деятельности, выдержанности и, в некотором роде, засахаренности. Под засахаренностью я понимаю излишне оптимистический взгляд на внешние явления действительности, присущий радиофобии.

— Вот что, могильщик, — говорит Сивый Мерин. — Взялся рассказывать — так рассказывай, а нет — дай другим рассказать. Не понимаю, кого интересует степень засахаренности твоего радиоактивного варенья?

— Сколько раз я уже начинал про это варенье? — злится могильщик. — Начну с конца, если не хотите сначала: и радиоактивное варенье съели. С этого все и началось.

— Всякое варенье кончает тем, что его съедают, — каркает Ворон. — Забавную ты рассказал историю… Жило-было радиоактивное варенье, и его съели. Что нам с того? Не мы его ели, не нам вспоминать о последствиях. Если уж взялся рассказывать, то изволь говорить о явлениях значимых, о характерах героических, о поступках благородных — но не морализируй, как внештатный корреспондент у разбитого семейного очага, не лезь с советами и воздержись от менторства, не доказывай, но рассказывай. Не будь ни в чем предубежден заранее, а тем более, убежден впоследствии. Предполагай и разглядывай со всех сторон, ищи причину, но не повод, и ты увидишь, что твое Клубничное Варенье не такое уж и клубничное, как кажется с первого взгляда. А сейчас начинай, я закончил.

— Итак, однажды, как уже говорилось, — неуверенно начинает могильщик, — жило-было Клубничное Варенье. Это было идеологически выдержанное варенье.

— Это ты хорошо сказал, — перебивает Ворон. — Как отрубил. Откуда ты знаешь, какой выдержанности было твое варенье? Ты с ним свиней пас? Конечно, я не знаю еще этой истории… Может, это была мразь канцерогенная, а не варенье, но еще раз предупреждаю: воздержись от выводов.

— Ты мне слова не даешь сказать! У каждого свои идеалы, следовательно, и своя идеология, которую он выдерживает. С этой стороны каждый из нас идеологически выдержан, наше с вами варенье не являлось исключением.

— Софист ты, братец, — каркает Ворон и тяжело раздумывает на обелиске с медальоном.

— Что замолчал, могильщик? Рассказывай дальше про свое варенье, интересно! — подают голос Червяки, свешиваясь из ботинка вместо шнурков.

— Жило-было Клубничное Варенье! — кричит могильщик. — Прицепился, критик! И то ему не то, и это ему не так!… Всем молчать!

— Ладно, молчу, — соглашается Ворон.

— Рассказывай, могильщик, — слезно просит скелет Карасика. — Очень уж интересно. Не едал я в своей жизни Клубничного Варенья. Хоть послушаю, как другие его съели.

— Начинай, могильщик, — просит Сивый Мерин.

— Пусть даст честное благородное слово, что не будет перебивать!

— Эй, Ворона! — требуют все. — Дай честное благородное слово, а то плохо будет!

— Ладно, я слово дам. Но сначала вы все передо мной извинитесь за то, что только вы меня» вороной» обозвали. Потому что, как то так сразу «Ворона, ворона…»— за что, про что?

Все охотно приносят извинения Ворону за то, что она не ворона, Ворон дает честное благородное слово не перебивать могильщика, наступает мир у реки, разверзаются хляби небесные и начинает наконец-то могильщик рассказывать свою сокровенную историю о радиоактивном Клубничном Вареньи, от которого наступили те счастливые для ворон времена, когда человечество стало постепенно исчезать с лица Земли, когда беспрепятственно продолжилась эволюция зверья и растенья, заросли лопухом города, расцвели ржавчиной железные дороги, и природа бросилась в такой загул, которого не помнила со времен динозавров…

— Сил моих нет молчать, — вздыхает старый десантный ботинок инспектора Бел Амора. — Вот когда я охотился на динозавров…

От реки на кладбище наползает туман. В городе опять поймали и бьют полночь. Не везет ей — каждую ночь ее ловят и бьют… Кукушонок кукует в рифму ровно двенадцать раз:

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку,

Ку— ку!

Работа у него такая.