Воображаемые девушки - Нова Рен Сума

И вот я встала в полный рост, сняла футболку, шорты и вошла в воду по колено.

Я знала, чего она хочет, – устроить шоу для всех остальных. Руби сказала, что я могу сделать невозможное и мне нужно было лишь притвориться, что именно это я и собираюсь совершить – и заставить их изумиться и поверить. Ее друзья были явно нетрезвыми, и завтра они бы вспоминали всё так, как хотелось бы ей.

Я двинулась дальше, погрузилась в воду до талии. Руби подначивала их:

– Хлоя переплывет его от края до края, легче легкого. Хлоя принесет нам что-нибудь из Олив, вот увидите. Верно, Хло?

И кто-то из парней кричал:

– Да, Хлоя, думаешь, ты справишься?

А остальные парни орали:

– Да ни за что!

– Давайте посмотрим, пусть попробует!

Вокруг меня прыгали лучи фонариков. Парни звали меня по имени, и оно разносилось над водой. Мое имя.

Ощущение было такое, что на меня смотрели все. Теперь это была моя ночь, словно сестра передала мне ее из рук в руки, просто из любопытства, чтобы посмотреть, что будет.

Все началось с того, что Руби позвала с собой на водохранилище нескольких парней, потом по городу пополз слушок, как и всегда, новости о вечеринке передавались из машины в машину на Виллидж-Грин[2], жужжали телефоны, летали сообщения, мальчишки и девчонки, с которыми мы бы даже не стали разговаривать при свете дня, трепались: «Слышали? Руби хочет пойти купаться».

Я поняла, как много народу пришло, только тогда, когда обернулась к берегу. И тут же мои глаза нашли его, единственного мальчишку на скалах, который не кричал. Он стоял на самом высоком валуне: щетинистый силуэт, по которому было заметно, как сильно отрос его ирокез, твердый подбородок отвернут в сторону. Красная вспышка, когда он затянулся сигаретой своего брата, темнота, когда он растоптал окурок о землю, и все, больше никакого света. Он был единственным, кто не смотрел. Его брат тоже был там, наверху, и с ним еще какая-то девчонка в белой футболке, настолько белой, что она ярким пятном выделялась на темном берегу. И они оба наблюдали за мной. Их головы были повернуты в мою сторону. Но не его.

Я отвернулась. Нужно было продолжать играть комедию, раз это было тем, чего хотела Руби.

– Конечно, я смогу! – закричала я парням, собравшимся у воды. – Еще как смогу!

Руби, похоже, совершенно не волновалась. Ни капельки. Как будто я совсем недавно не пила «Роллинг Рок»[3], которое мне сунул один из ее друзей, как будто не допила ее бутылку вина, когда она не смотрела. Как будто я была олимпийской чемпионкой по плаванию и уже делала это не раз – ныряла на глубину, чтобы порыться в разбухших шкафах… как будто история, которую она рассказывала обо мне или о затонувших городах на дне водохранилища, была правдой.

– Так ты плывешь или нет? – крикнул мне один из друзей Руби.

– Да, – ответила я. – За двадцать баксов.

И Руби в знак одобрения улыбнулась своей едва заметной улыбкой и протянула руку, чтобы забрать деньги.

Я видела Руби в свете фонарика. Тем летом ей исполнилось девятнадцать. Она была красивой, все так говорили, но это не всё. Ее волосы были насыщенного каштанового цвета и доходили до поясницы. На носу у нее была россыпь веснушек, немного, но достаточно, чтобы посчитать. Она носила ботинки каждый день, даже с сарафанами, и никогда не выходила из дома без солнечных очков с огромными черными стеклами, какие носят знаменитости, когда прохлаждаются на каком-нибудь далеком тропическом пляже. Когда Руби поднимала очки на лоб, чтобы волосы не падали на глаза, когда можно было увидеть ее лицо целиком, у людей была такая же реакция, как если бы они увидели какую-то фотомодель, показавшую им то, что у нее под футболкой. Машины останавливались, прохожие таращились. Руби излучала какой-то особенный свет, который не описать словами – чтобы понять, надо было ее увидеть.

Я казалась ее эхом. У нас обеих были длинные темные волосы и иногда проявлялись веснушки. У нас не только была общая мать, но и любовь к сладостям и медленным печальным песням; нас обеих укачивало в транспорте, и обе мы разговаривали во сне; когда было холодно, наши коленки становились фиолетовыми; мы обе могли икать днями напролет; по телефону нас почти невозможно было различить, так что она могла притворяться мной, а я – ею, если мы хотели одурачить кого-нибудь.

А еще у нас были одинаковые ушные мочки, мизинцы и пальцы на ногах. Но это все малозначимые детали. Кто будет называть девушку красавицей только из-за ее пальцев на ногах? На самом деле я была лишь как карандашный набросок копии полароидного снимка моей сестры: наше сходство было заметным лишь при определенном свете, да и то, если вы нарочно пытались его увидеть, потому что понравились мне и я сказала вам об этом.

И только тогда, находясь в воде, под взглядами всех собравшихся на берегу, я задумалась – вот, значит, каково это – быть моей сестрой. Когда все всегда смотрят на тебя. Видят тебя.

Руби в этот момент тоже глядела на меня, издалека, но прямо мне в глаза.

– Готова? – спросила она и улыбнулась улыбкой, предназначенной только мне.

Понятия не имею, с чего она решила, что я могла бы вернуться с сувениром из Олив, но мне нельзя было спрашивать ее об этом, не на глазах у всех. Я знала, что она уже начала собирать по кусочкам историю, которую рассказывала бы всем назавтра – Руби обожала свои истории, – и в ней я была звездой.

– Готова, – ответила я.

Это должна была быть история о том, как я переплыла водохранилище и как благодаря заработанной мной двадцатке мы могли бы забыть о просроченном счете за телефон и поужинать в «Литтл Беар».

И никак не история о том, как я утонула в самом глубоком месте водохранилища в то лето, когда мне исполнилось четырнадцать, – Руби никогда бы не позволила этому случиться.

– Давай, Хло, – крикнула мне Руби, – покажи им, на что ты способна. Захвати нам что-нибудь классное!.. Вперед!

Парни у края воды гнали волны в моем направлении, давая ход течению, которое должно было подтолкнуть меня. И они смотрели на меня так, как смотрели на нее. Потому что было темно и поздно, потому что они либо находились в недоумении, либо под кайфом, либо были пьяными, либо всё вместе. Но меня это не напрягало, а скорее мне даже нравилось.

Я поплыла.

Была ночь, и они никак не смогли бы увидеть, насколько далеко я оказалась от берега. С моей скоростью меня не выловил бы ни один луч фонарика. Я быстро проплыла мимо той линии, где галька, до которой можно было достать пальцами ног, исчезала, и ее уже больше нельзя было почувствовать, как будто дна не было совсем. Я стремительно плыла к самому глубокому месту, где никто не смог бы увидеть меня.

До меня доносились голоса с берега, а потом перестали. Я продолжала плыть.

Вокруг меня была вода, знакомая, теплая. Мне даже можно было не открывать глаза – я знала дорогу. Но вдруг стало холодно, градусов на десять ниже, и я поняла, что приблизилась к тому месту, где, как говорила Руби, был центр Олив. Его сердце, по ее словам, находилось посреди водохранилища, в самой глубокой, бездонной его точке.

Когда я доплыла до места, где вода стала холоднее, ноги словно налились свинцом. Вода будто уплотнилась и потянула меня вниз.

До затопления здесь действительно находился городок под названием Олив; это есть в учебниках по истории, это не выдумка Руби. Олив был одним из девяти городков, стертых с лица земли, потому что в какой-то момент Нью-Йорку стало не хватать воды. Мегаполис выкупил эту землю и построил плотину. Вырубил все деревья и выкопал эту здоровую яму. У людей забрали дома и фермы и сровняли их с землей. Олив снесли, уничтожили, словно его и не было никогда на этой равнине. Словно стерли ластиком.

Руби знала об Олив больше других. Она знала такое, о чем никто и понятия не имел. Она говорила, что жители городка не хотели уезжать, что Нью-Йорк пытался выкупить их дома, церкви и школы, фермы и магазины, но люди не стали ничего им продавать. Жители других городков забрали деньги и разъехались кто куда. Только в Олив игнорировали уведомления о выселении, поступали так же, как Руби, которая, когда ярко-оранжевым извещением опечатали дверь нашей квартиры, просто-напросто разрезала его и вошла внутрь. Все было точно так же, говорила она мне, «но только представь, что как будто наступил конец света, потому что в городе не осталось ни одного дерева, ревели огромные машины, вытаскивая землю прямо у нас из-под ног, а нам некуда бы было пойти».

Жители Олив не передумали, даже когда девятнадцатого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года целый час свистел паровой свисток – показать им, что строительство дамбы завершилось. Лишь только люди из Олив остались на той земле, на которой родились, и ждали, когда придет вода и затопит их.

– Но они же ушли, – помню, говорила я Руби, когда она рассказала мне эту историю. – Они должны были.

– Думаешь? – всё, что она ответила.