Сердцеедка - Маделин Уикхем

– А потом сразу возвращайся в отель.

– Конечно, солнышко.

– Никаких «конечно». На этот раз, Флер, будь добра, не опаздывай. Поняла? Не о-паз-ды-вай. – Он пролаял эти слова командирским тоном.

Флер брезгливо поморщилась.

– Чтобы все было четко! Леонид заберет тебя в три часа, вертолет должен взлететь в четыре. В семь ты встречаешь гостей. Я не хочу, чтобы получилось, как прошлый раз. Это было… просто неприлично! Ты слышишь? Флер?

– Конечно!.. Постой, тут в дверь стучат. Пойду узнаю, что им нужно.

Она выждала секунды две, уверенным движением положила трубку на рычаг и тут же вновь сняла.

– Алло? Пришлите кого-нибудь за багажом, пожалуйста.

В вестибюле было тихо и спокойно. Продавщица в бутике «Дело в шляпе!» заметила Флер и помахала ей, но Флер, не оглядываясь, прошла к стойке регистрации.

– Я хочу выписаться. И еще мне нужно снять деньги со счета. Счет на имя Сакиса Папандреу.

– Да-да, – любезно отозвалась белокурая служащая и, пробежавшись пальчиками по клавишам, спросила:

– Сколько денег вы желаете снять?

Флер ослепительно улыбнулась в ответ.

– Десять тысяч фунтов. И не могли бы вы вызвать мне два такси?

Служащая удивленно взглянула на нее.

– Два?

– Одно – для меня, одно – для багажа. Багаж отправьте в Челси. – Флер опустила глаза под вуалью. – А я поеду на похороны.

– Ax, примите мои соболезнования! – Девушка вручила счет отеля на нескольких листах. – Кто-то из ваших родных?

– Пока нет, – промолвила Флер и, не глядя, подписала счет.

Она смотрела, как кассирша отсчитывает две толстые пачки денег и укладывает их в конверты с гербом отеля. Флер приняла оба конверта, бережно уложила их в сумочку и защелкнула застежку.

– Пока нет, а там посмотрим.

Ричард Фавур с закрытыми глазами сидел на передней скамье в церкви Святого Ансельма и слушал, как церковь наполняется людьми: приглушенный шепот, шарканье ног, постукивание каблучков по плиткам пола, орган тихонько играет «Иисус, моя радость».

Ричард всегда ненавидел этот хорал. Органист предложил его три недели назад, когда стало ясно, что Ричард не в состоянии сообщить, какое произведение органной музыки особенно любила Эмили. После неловкой паузы органист тактично промолвил:

«Многим нравится "Иисус, моя радость"».

Ричард с готовностью согласился.

А теперь недовольно хмурил брови. Наверное, можно было выбрать что-нибудь не настолько заезженное и безликое. Эмили обожала музыку, постоянно ходила на концерты, пока позволяло здоровье. Не случалось разве ей обернуться к нему с горящими глазами:

«Мне так нравится эта пьеса, а тебе?».

Ричард зажмурился, напрягая память, но вспоминалась только Эмили во время болезни: как она лежит в кровати, бледная, хрупкая, с потускневшими глазами, без единого слова жалобы… От чувства вины перехватило горло. Почему он ни разу не спросил жену, какую музыку она больше всего любит? Ни единого раза за тридцать три года совместной жизни! А теперь поздно. Он уже никогда этого не узнает.

Ричард устало потер лоб и взглянул на программку, лежавшую на коленях. В глаза бросились слова: «Богослужение и панихида в память Эмили Миллисент Фавур». Простые черные буквы, чистая белая бумага. Ричард решительно отверг все поползновения сотрудников типографии добавить разные финтифлюшки, вроде серебряной окантовки и тисненых ангелочков. Он был уверен, что Эмили с ним согласилась бы. По крайней мере, надеялся, что не ошибается.

Через несколько лет после свадьбы Ричард понял, что не очень хорошо знает свою жену, а еще через несколько – что никогда и не узнает до конца. Эта невозмутимая отстраненность и привлекала его в ней с самого начала – как и бледное красивое лицо, и стройная мальчишеская фигура, которую она оберегала от взоров так же ревностно, как прятала сокровенные мысли. Тайна манила Ричарда, и ко дню свадьбы его жажда дошла почти до отчаяния. Наконец-то они с Эмили смогут полностью раскрыться друг для друга – так он думал, мечтая узнать не только ее тело, но и разум, и душу, самые потаенные страхи и мечты.

Они обвенчались ветреным солнечным днем в маленькой деревушке в графстве Кент. Во время церемонии Эмили сохраняла полное спокойствие и безмятежность. Ричард решил, что ей просто лучше удается скрывать волнение, наверняка сжигавшее ее так же, как и его, – волнение, что становилось все сильнее с приближением вечера и начала новой жизни.

Сейчас, закрывая глаза, он вспоминал те первые звенящие мгновения, когда за коридорным закрылась дверь и он впервые остался наедине со своей женой в номере истбурнской гостиницы. Он смотрел, как Эмили отточенными плавными движениями снимает шляпку, сам не зная, чего он больше хочет – чтобы она отшвырнула дурацкую вещицу и бросилась в его объятия или чтобы это восхитительное ожидание длилось вечно. Казалось, Эмили нарочно отдаляет миг соединения, дразня его своей холодностью, своим спокойствием, будто прекрасно понимая, что с ним творится.

Наконец она повернулась к нему. Их взгляды встретились; он глубоко вздохнул, не зная, с чего начать, что из рвущегося наружу высказать, прежде всего. А она одарила его, будто издалека, спокойным взглядом голубых глаз и спросила:

«В котором часу обед?».

Даже тогда он все еще думал, что Эмили поддразнивает его, намеренно затягивает время ожидания, подавляя свои чувства, пока они не вырвутся на свободу и не сольются с его страстью. И он терпеливо ждал, изумляясь ее самообладанию. Ждал, когда прорвет плотину; ждал потопа и наводнения, слез и нежной капитуляции. Ждал и не дождался. Чувство Эмили больше походило на апрельскую капель: его ласки и откровенное проявление любви неизменно встречали прохладный отклик. Когда он попробовал добиться от нее более откровенной реакции, столкнулся сперва с непониманием, а затем и с почти испуганным сопротивлением.

В конце концов, он бросил эти попытки, и мало-помалу, незаметно для самого Ричарда, его любовь тоже преобразилась. Чувства больше не бурлили на поверхности души раскаленным прибоем, а ушли в глубину, отвердели, превратились в нечто прочное, сухое и благоразумное. И сам Ричард был теперь твердым, сухим и благоразумным. Он научился хранить свои мысли про себя и высказывать вслух хорошо, если половину того, что у него на уме. Научился улыбаться, когда хотелось хохотать во все горло, прищелкивать языком, когда хотелось кричать от отчаяния; научился держать себя в узде.

И сейчас, ожидая, когда начнется поминальная служба, он был благодарен Эмили за эти уроки. Не научи она его самообладанию, у него по щекам уже текли бы неудержимые горячие слезы, а руки, спокойно державшие программку, закрыли бы искаженное болью лицо – Ричард, забыв обо всем, целиком отдался бы своему безмерному горю.