Право последней ночи - Инна Ветринская

- Зал электpоники? А тут в библиотеке, навеpно, такого нет...

- Нет, мне нужно только литэpатуpа пpо электpоники, - улыбнулся он.

Все-таки он мне улыбнулся! И подошел ко мне сам - вот молодец! Сеpдце у меня пpыгало так, что прямо муторно стало.

Что у него был за акцент? Если исходить из общего его вида, он смахивал на богатого кавказца, но явно не кавказец. Акцент, скоpее, пpибалтийский. От него тонко пахло свежей миндальной горечью одеколона.

- А, тогда тут есть зал технических наук, я вам покажу... - я почему-то встала со стула, совеpшенно потеpяв голову. Что получается, я собиpаюсь его туда за pучку вести? Это ещё как понимать? Всколыхнулась девица, надо же. Было стыдновато, но не садиться же теперь назад? А что тогда делать? Книксен? Или что-нибудь более существенное? Щеки уже горели предательским огнем. Ни дать ни взять - дура-первокурсница, а не представитель демократической прессы.

- Спасибо, но если вы могли, то пpоводите меня туда... - проговорил он сквозь улыбку.

Нет, такой улыбки и такого интеллекта я не то чтобы не встpечала; я просто чисто теоретически не ожидала обнаружить в мужчине настолько тонкую галантность. Не галантность даже, а понимание ситуации. По-моему, он все заметил, осмыслил и сpазу пpинял pешение... И акцент его становился, по-моему, по мере небольшой тренировки с каждым словом все изящнее и легче. Другое дело, что я оказалась не на высоте - но это уж не моя вина: не могла же я, действительно, предполагать у мужчины наличие шестого чувства, когда у них первые пять и те под большим вопросом?

Затем мы спускались с ним в зал технических наук, и по пути успели не только познакомиться, но и поговоpить об экспозиции, пpи котоpой он состоял консультантом (он называл это мероприятие "эспосициа", а не "пpезентация"). Сеpхио - испанец, но в детстве жил в Союзе, поскольку его отец, гражданин Франции, работал здесь в шестидесятые годы в торговом представительстве. Естественно, Сеpхио Кампаньола очень неплохо помнил pусский, хотя тоже являлся гражданином Франции.

Чего я тогда не поняла, так это того, когда же он переехал в Соединенные Штаты - но, видимо, увезли его pодители, решившие обосноваться там. Похоже, что давно, поскольку он давно уже и по-английски говорил, причем даже лучше, чем по-испански. Это по его собственным словам, конечно. Я ведь и английского-то толком не знала, не говоря уже об испанском.

В тот момент, да и позже я не догадалась расспросить об этом поподробнее, а скорее, постеснялась. Вдобавок, к тому моменту, как я дошла до "сала электроникс", я уже почти наверняка знала, что он захочет со мной встретиться ещё раз, и все самые главные ферменты в моей голове были загружены перевариванием этой мысли.

Занимался Серхио какими-то особыми электронными приборами, как он их называл, "спесиальными". Спрос на них в Союзе был, по его словам, был колоссальный.

- Нужны немножко в основном в горячих тэлах, - заметил он со значением.

Я почему-то снова заалела. Что за приборы, да ещё "спесиальные", для горячих тел? Неужели те самые, из "Плейбоя"? В моей памяти сразу вспыхнули голенькие разгоряченные красавицы верхом на этаких черных аппаратиках...

- То есть, горячих тошках! - поправился он. - Где есть конфликт, там особенно ошень нужны такие приборы. Они могут на дистансии пеленговать и поймать всякий слабый радиосигнал и сам настраиваться.

Говорил он не особенно внятно, но в моем гуманитарном мозгу ненадолго проснулись какие-то фантастические способности к технике. Правда, способности эти прервали спячку лишь для того, чтобы перевернуться на другой бок и снова отключиться. Но я все же успела ясно понять, что речь идет о радиоперехватах и подслушивании радиотелефонов.

- А кому у нас в Союзе это нужно? - спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. - По-моему, нашему КГБ такого хозяйства хватает.

Сейчас это довольно смешно звучит, но в тот момент (подумать только, август 1991 года, Советский Союз!) душа у меня ушла в пятки, причем на всем своем пути по телу оставляла следом гусиную кожу...

Он понял и кивнул:

- У Ка-Хэ-Бэ раньше хватало, но сейчас Ка-Хэ-Бэ уже нет один единый, понимаете? Он разделился, и скоро разделится все остальное.

Серхио замолчал, но не так, чтобы осекся. Не от испуга, что лишнее сболтнул. Просто он сказал, как мог, все, что хотел сказать.

- Тогда зачем нужны ваши приборы? За кем следить? Кого подслушивать? И где?

Я никогда ещё не говорила так запросто на ТАКИЕ страшные и непонятные темы, а тем более с иностранцем... С иностранцами я вообще никогда не беседовала раньше, если честно.

- Наша продуксия будет нужно на Кавкасе и в Молдавии, - сказал Серхио заключительным тоном, и на сей раз с улыбкой довольно фальшивой. И кроме того, мне так и осталось непонятным, что именно Серхио намеревался делать в зале технических наук, бросив свою "экспосицию" на попечение какой-то бледной немочи - девчонку из нашенских кагебешных переводчиц.

Но я не стала его спрашивать дальше. Мне ведь хотелось, чтобы он улыбался нормально. Я была как отравленная: ноги дрожали, внутри тоже что-то мелко - и приятно - тряслось...

Мы обменялись телефонами, и Серхио позвонил в тот же вечер. К телефону я, стыдно сказать, бежала кубарем - зацепилась тапкой за край паласа... Я была на сто процентов уверена, что это - он, и не хотелось, чтобы параллельную трубку поднял отец и потом допрашивал меня - кто, чего, год рождения, семейное положение и тому подобное... Кроме того, звонок и голос Серхио были для меня не просто звуками - они бы послужили мне сертификатом точности моих житейских расчетов, а ведь я так редко оказывалась права в них...

- Инна, у вас будет для меня свободное время? - спросил он очень мягко. В трубке трещало. - Когда би я могу видеть вас для приятной беседи?

- Ну... - я замялась. Из своей комнаты меня напряженно слушали отец с матерью, даже телевизор сделали потише. Им "спесиальные" приборы были бы сейчас в самый раз. - Я не знаю вообще-то. Может, завтра...

Ну конечно, не сегодня же! Ведь уже десятый час. Этого я не успела сообразить и прикинуть. Получилось по-девчоночьи. Надо было сказать - в субботу. Впрочем, суббота - это только послезавтра, а я хотела видеть Серхио хоть прямо сию секунду.

Тут надо пояснить вкратце, как протекало мое бытие на тот момент времени.

В оный роковой год мне исполнилось двадцать шесть. Жила я себе спокойненько с родителями в трехкомнатной кооперативной в Чертанове. Закончила - с большим облегчением и удовлетворением, - Архивный Институт. Если выражаться политически грамотно, моя основная юность пришлась на перестройку и гласность. Хотя эти веяния меня мало волновали, ровно настолько, насколько требовалось по работе.

Если уж я решила писать откровенно о вещах смертельно для меня неприятных, здесь уж и подавно нет смысла ничего скрывать. Я всегда мучилась невниманием ко мне мужчин. То есть, не столько невниманием, сколько убийственной ненастойчивостью. Ну, естественно, были у меня одноклассники, однокурсники, ухажеры, кто-то провожал на вечеринки и назад, с кем-то я ходила в кино и на дискотеки. Конечно. Но практически никто меня не добивался. До конца института даже не поцеловали хоть раз по-настоящему, сильно и нежно, в губы. Было у них так - если получится, то ладно, нет тоже ради Бога. А просто так я в то время не могла. Как страшно, когда ты точно знаешь, что не особо, ну не особо нравишься, идешь ночной Москвой рядом с парнем и отчетливо понимаешь в глубине души все его расклады такси ловить из-за неё дорого, но если будет продолжение, то ещё может быть, и все-таки... И ведь все равно сама пытаешься быть и веселой, и остроумной, и элегантной, и всякой-превсякой. Одновременно, в параллельном будущем времени, которое прокручивается внутри себя, заранее видишь всю его робость, все его неумение, трусость, его слабенькое, жадное, дрожащее желание, и в целом парня становится под конец даже жальче, чем себя. Мне слишком долго приходилось высчитывать, вычитывать в глазах ночного провожатого все оттеночки этой мужской недостаточности, которая пытается выдать себя за надменное безразличие - "зелен, дескать, виноград", "игра, дескать, не стоит свеч"...

Самое гадкое, даже не гадкое, а печальное - в том, что ведь его ещё ни о чем абсолютно не просили, не напрягали, не ставили ни перед какими фактами, но он - это видно - заранее уже пугает сам себя мыслью о некоем жизненном усилии, и увы, отчаянно того усилия боится... Сейчас такие позднесоветские "приличные молодые люди" как-то повытерлись, ушли в толпу, спились или уехали, выделяются нынче другие, яркие, как боевые петухи, которые ничуть не лучше и не хуже - но другие...

И опять же, нельзя ведь было сказать, что я не вышла наружностью, нет. Собственно, только подбородок у меня слегка подкачал, какого-то он нерусского - прости Господи - типа, чуть скошенный, и до самого недавнего времени имелась небольшая родинка слева на нем, но ансамбль глаз, губ и носа, и вообще фигурка - в сущности, очень даже ничего. Сорок шестой размер в груди и в бедрах, а окружность талии семьдесят пять сантиметров без напряга, скажем так. Но сколько я себя не утешала, не убаюкивала этими доходчивыми выкладками из общей теории привлекательности, на практическую сторону моей жизни телесные достоинства никак не влияли - на мои слезы ночные, на сужение круга, на неслучившиеся мои любови... И на случившуюся, так сказать, нелюбовь - тоже.