Солнечное затмение - Николай Ивеншев

Второе счастье - это Женька Дарипаско. Он без царя в голове. Но придуряется, скорее всего. С такими интересно. В армию Женьку не взяли. А мужик в соку, пружина. Улыбнется, и долго на щеках ямки тают. И в советское время скотником за телятами ходил, и в немецкое - та же масть.

У Женьки своя забота.

- Купи! - усмехается так, с ямочками. - Купи мне сапоги хромовые, тогда жить приду.

Варвара знала, у кого сапоги купить и кому корову продать, чтобы за сапоги расплатиться. Поохала-поохала, но деваться некуда. Масла вон сколько растительного натаскала - и корова не нужна. Отвела Зинку к Величкам. Ну и, само собой, Женьку этого, Дарипаско, к себе зазывает. А сапоги ситцевой занавеской задернула.

- Ну, - озирается Женька. На пороге топчется. Нетерпеливый. Варвараартистка, занавесочку - ширк. А сапоги, маслом протертые, что луны. Дело было вечером, делать было нечего. Целую ночь лежали на мягкой перине. По левую сторону от Женьки - Варвара, по правую - хромовые сапоги. Лампа горит, Женька ямочками сияет:

- Мы теперь к сапогам пара.

Потеха. На кой луг корова?!

А утром немец Фриц или Ганс Женьку Дарипаско на станцию погнал. Снаряды к их пушкам тягать. Этот на часы не взглядывал, а больше на голенища сапог пялился, мял их, ногтем по подметке щелкал.

Женька за брезентовые тапочки схватился, а немец лоб морщит, сапоги ему сует. Женька Дарипаско допетрил: "Уважают! Из-за этих вот сапог помощником бургомистра поставят!"

Вечером Женька вернулся в других, резиновых дутых сапогах. Пьяный. И глаз нет почти, ну не видно. Погрозил пальцем.

- Шумел, - говорит, - камыш, деревья гнулись, и сапожишки улыбнулись!

- Как?

Оказалось - немец сапоги снять велел. А выдал другие, от химии, от газов прятаться. И брусок мыла еще добавил. На обертке - петух пыжится. Ну и шнапсом напоил. Как проспался Женька, так сразу и ушел от Варвары жить в свою сараюшку. За сапоги конфузно. А мыло духовое ей в карман фартука сунул. Хоть это.

Вскорости по станице опять румыны зашумели со своей "пулой": пула-пула! Вернемся, мол, ждите с мамалыгой.

И Варвара увидела того немца - ноги бутылочками в ее купленных за корову Зинку сапогах. Ганс? Фриц?.. Он Варвару своей собственной ледяной рукой в огород провел, в землю все ладонью тыкал:

- Продукты закапывай, картошку, лук прячь. Придут хоть немцы, хоть ваши - все "ам-ам". Не Фриц, Фердинанд я. Их бин Фердинанд.

Где он так по-нашему научился?

Варвара под грушей закопала флягу с маслом.

Пришли русские. Не сказать, чтобы голодные, но один такой парнишка... Глаза - золото, пчелы, а не глаза.

Варвара масло тут же рассекретила и почти все изжарила.

Всю неделю солдатики картошку носили, а Варвара масло черпала. Вкусно! За уши не оттащишь!

Дед Тема у магазина, как главбух, черту подвел:

- Наших-то Варя Шпак, бисова душа, всех до единого маслицем сбрызнула. Теперь до Берлина немецкого как на лыжах покатятся.

А Варвара летом, когда войска ушли, бегала к Величкам корову свою смотреть. Ефим Лексеич Величко губы ниткой растянул, он до войны пасеку держал, медом жил.

- Нет, - грит, - давно никакой Зинки, угнали ее в Стеблиевку, к родне, да там под ножик и угодила.

Отпрыск

Умерла станичная дурочка. Ее нашли на улице, у тяжелой и темной ограды местного богача. Соседи на улице Луначарского вначале сами хотели похоронить, сброситься. Потом рыжий мужик, некто Дудник, забегал по хаткам и стал приставать ко всем: "Пусть нынешняя власть раскошелится! Нам и так невмочь, а тут еще чужое тело хорони. Нынче мрут, не успеешь карманы выворачивать, скидываться на похороны. Седня - Манька, а завтра вон старик Онучко на подходе".

Жители этого квартала стеснительно переминались: "Может, ты, Степаныч, и прав".

Подключили к этому делу местную власть. И в Сибирь телеграмму отбили, сыну.

А сын приехал - писаный красавец. За одну дорогу сюда выложил три тысячи. На чем уж он к матери-покойнице катил? На чем-то мягком. Приехал, сразу - на улицу Луначарского, в материнскую хату. А там крысы на всех полках глаза выкатили, в углах - мыши, а по дырочкам да щелочкам тараканы.

Ночевал сын Маняши у Дудников, из обоих чемоданов бутылки разные вынул. Как же, он - декан физкультурного института! Сам крепкий, скользкий и темный, как ягода-маслина. Дудники сразу зауважали: "У дурочки, а такой сын - профессор. Чудо из чудес!"

А чудеса-то и дальше стали продолжаться. Гроб для мамаши своей, этой круглой идиотки Маньки, заказали в городе Краснодаре, дубовый, лакированный, с ручками. Могилу выкопали в хорошем, сухом месте. Поминки? Никакой фальшивой водки, никакого сучка: салаты, соки, котлетки, компот, пирожки. Сколько декан денег угрохал, не сосчитать. Для матери!

На поминки пришло-то всего бабушек десять, не больше. Вот и стал декан к каждому столу подходить и перед каждой бабушкой душу выворачивать. Слезы с кулак.

- Эх, бабулька, плюнь на мою волосатую грудь, совсем ведь мать я забыл! А она хоть и не шибко большого ума, но мамаша, кровь в меня впрыснула, душу вложила. Я все время с ней, по пятам, за ручку.

И баба Дуня, и баба Клава, и бабушка Елизавета степенно жевали свои котлеты и вздыхали: "Покайся, сынок!"

Декан каялся, совал в руки бабушке Лизе мятые десятки. И правда, мать забыл. Дурочку Маняшу на улице Луначарского кормили кто как. У кого борщ останется, ей несут. Носки, трусы какие дырявые - тоже ей. Не обижали. А ей-то что, не на выставку красоты.

И эту ночь декан ночевал у Дудников. Опять вытащил из одного чемодана длинную бутылку греческого коньяка, а из другого - пузатенькую бутылочку своей сибирской настойки. На оленьих рогах - пантах. Сказал при этом: "Чтобы он стоял и деньги были".

Сам кудрявый Дудник расхохотался и стал пить попеременно - стакан коньяку, стакан лечебной.

Не очень брало. Решили на калькуляторе посчитать: сколько это будет долларов, если Маняшину хатку продать. Получилось, что на "жигуль" хватит. Потом жена Дудника, плавная красотка с мягким телом, принесла фломастеры. И все Дудники и декан стали писать объявление о продаже хаты на улице Луначарского. Время подпирало.

Утром следующего дня не только улица Луначарского, но и вся станица восхищалась красивым деканом. Щедрого, деликатного, такого душевного человека давно здесь не видели. Такие люди в Сибири, на морозе, еще остались. А у нас, под знойным и развратным кубанским солнцем, благородная порода вывелась.

В дугу

У сержанта Маслакова мотоцикл - зверь, двухгоршковый, поэтому домчался он до дядюшкиного хутора враз. Словно и не ехал. Солидно кашлянул мотоцикл, возле хатенки Маслаков поправил туговатый ремень, достал из-под дерматинового полога люльки свою папку и наручники.

Жалко дядьку, а арестовывать надо. Хорошо, если пятнадцать суток ему припаяют, а то и на химию могут упечь. В хате - тишина, как в старом колодце.

- Дядь Вась, рассказывай, как оно дело вышло, что телефон по всему кусту замолчал. - Сержанту неловко, поэтому он строг. На лбу у родича страх написан - вспотел. Дядя Вася маленький, усохший, тихий.

- Сам знаешь, зачем приехал. Бери меня, вот он я. Это теперь дядька такой, а ведь еще лет десять назад дядя Вася, как зверь, вламывал цыганочку и на спор гасил своим задом свечку в пяти метрах от себя.

Дядя Вася виновато вздергивал уголки губ, а жена его, как мусульманка, руки перед собой сцепила, трясет ими:

- Постучались эти... у одного стальные кошки за спиной - на столбы лазить, у другого - моток проволоки. И не пьяные, не скажу. Вот к нему, к деду, пристали: "Купи линию, все равно списываем. Самим уже некогда столбы пилить - темь. Мы новую линию тянуть приехали".

Сержант поежился:

- Ну, так к... короче?

- А дальше посылают в магазин за литрой водки. И яишенки им. Вот к нему подсели, интерес им: "Чего же вас дровишками не балуют?" А этот старый пень в записную книжку им диктует, как ездил в райцентр и как его обвели вокруг пальца. Деньги выцыганили, а дров и по сей день не везут. Лимиты какие-то, паралик их разберет. Потом дед завел свою волынку, про Курскую дугу стал загибать.

- Про Курскую, - кивнул дядя Вася. - Они меня пожалели, грозили в газету написать, в "Голос ударника". Счас, сказывали, другая Курская дуга начинается. Если холодом вас не возьмут, как немцев или французов, то отстрелом займутся.

- Я за белым вином сбегала, яичек им еще на дорогу сунула, а пила у нас всегда наточена на всякий случай. В углу стоит. Пошли с дедом, столбы срезали, проволоку смотали, спрятали. Может, монтеры заберут? Утром только от соседа, от Шеврекуко, узнали, что напрасно спилили - линия-то была здоровая, не списанная.

- Н-да, а теперь протягивай свои руки, - вытащил браслеты Маслаков, это не больно. - Он глядел в половицы.

Дед протянул темные ладони.

- А-а-а! - махнул рукой племянник-милиционер. - Поедем так. Залазь в люльку!

Вышли из хаты. Тетка Марья за ними. Кое-как забрался дядя Вася в мотоциклетную коляску, и попылили в район. До лесопосадки немного оставалось, сержант Маслаков заглушил своего жеребца и сердито закричал: