О любви и не только… (сборник) - Виктория Токарева

Аньке постоянно звонили подруги: Валя, Галя, Тома, Мила, Ксюша…

Мой дом был как штаб, куда стекались все новости чужих жизней.

Заслышав звонок, Анька все бросала, убегала в ванную комнату и запирала за собой дверь.

Еда на плите горела. Ребенок рыдал.

Я бросала все свои дела, металась между кухней и детской. Анька не торопилась, уточняла время и место встречи.

Потом возвращалась на кухню, довольная переговором. Я сказала:

– Мясо сгорит, я вычту из твоей зарплаты стоимость мяса.

Анька округлила глаза. Они стали почти белые от возмущения.

– Вы не сделаете этого, – проговорила Анька.

– Почему же? Ты зарабатываешь, и я зарабатываю. Ты, наверное, думаешь, что мне деньги даром достаются…

– Подумаешь, рисунки рисовать…

– Красками дышать, – добавила я, – легкие травить.

– Потому что вы все жядные, – определила Анька. Так она произносила слово «жадные», через «я». С особым презрением.

Мне стало все ясно. Вот она – классовая ненависть. Из-за этой классовой ненависти в семнадцатом году произошла революция. Целую страну перевернули с ног на голову.

Анька – типично совковая тетка: волосы обесцвечены пергидролем, от корней чернота на четыре пальца. Впереди – три засаленные подушки: две сиськи и живот. Но с какой любовью обнимает ее моя маленькая внучка. Для ребенка нет никого более красивого, доброго, прекрасно пахнущего, чем эта Анька.

Анька для моей внучки – идеал человека. Первая любовь.

Мои отношения с Анькой не стояли на месте. Они развивались. Следующий этап: Анька перестала меня кормить. Я возвращалась из мастерской – голодная и усталая. На плите булькала овсяная похлебка для собаки. И стояла маленькая детская кастрюлька, для внучки.

Я брала тарелку и наливала себе собачью еду. Это было неплохо. На хорошем мясе. Овес я люблю во всех видах.

Я, конечно, наедалась. Но что ест сама Анька?

Я начинала шастать по полкам и находила замаскированные голубцы либо плов. Себе она готовила отдельно. Меня отсекала.

Я позвонила близкой подруге Свете. Она выслушала и спросила:

– А кто у кого живет? Ты у нее или она у тебя?

– Вообще-то она у меня.

– Вот и наведи порядок.

Навести порядок – значит выгнать. И найти другую. А где найдешь другую? И какая будет эта другая? Может, алкашка или наводчица. Наведет воров. Это тебе не колбасу из холодильника тащить.

Я решила посоветоваться с любимой дочерью, но ее голос становился медным.

– Что значит «выгнать»? – грозно вопрошала она. – А Саша? (Так зовут мою внучку.) Ты хочешь проводить с ней эксперименты? Я не хочу.

– Но ведь я тоже человек, – напоминала я.

– Тебе сколько лет?

– Сорок восемь.

– А Саше?

– Три.

– Ну так…

Я вздыхала. Я – уходящая натура. Со мной можно не считаться.

Я звонила мужу в Лос-Анджелес. Ему там нравилось, а мне нет.

– Они на меня плюют, – говорила я мужу. – Мне разрешают только платить.

– Приезжай ко мне, – говорил муж.

– А что я у тебя буду делать?

– То же самое. Писать картины.

Я молчала. В Америке не рисуется. У меня что-то меняется в мозгах. В Америке я рисую как по лекалу, как будто это не мое, а чье-то…

– Я не могу их бросить, – говорю.

И это главное. Я – человек ответственный. Я отвечаю за своих девочек, большую и маленькую. А если я их брошу, тогда, значит, я поступлю как вулканолог.

Анька понимала, что ее позиции крепки, и набирала обороты. Я стала ее побаиваться. Мне казалось, что она может меня обругать и даже стукнуть.

Постепенно у меня стало повышаться давление. Врачи говорили, что это реакция сосудов на постоянный стресс. Надо убрать стресс, тогда давление нормализуется.

Убрать стресс – значит убрать Аньку. Убрать Аньку – ранить внучку. Если выбирать между мной и внучкой… Никто даже и не будет выбирать. Внучка главнее, поскольку маленькая, беззащитная и беспомощная. А я – большая, перезрелая и самодостаточная. Значит, оставалось ждать чего-то, неизвестно чего, и я ждала. Покорно, как лошадь под дождем.

Танька

Танька – жена моего отца Игоря Константиновича Волкова.

В детстве я видела его редко. Отец был занят наукой. Его волновала тема бессмертия. Человек живет по программе: рождается, развивается, формируется – это первая фаза. Потом расцветает, цветет и отцветает – вторая фаза. А дальше – стареет и умирает.

Отец хотел найти в организме «часы жизни» и перекусить проводок, который связывает вторую фазу с третьей: расцвет со старостью. А такой проводок есть. И если его вовремя перекусить – расцвет затянется до бесконечности. В сущности, это и есть бессмертие. А возможно, оно уже было. Моисею, который водил евреев по пустыне, было четыреста лет. А Сара своего первенца родила в девяносто. Может быть, это миф. А может, и реальность.

Отец приблизился к этой разгадке, но отвлекся на зов любви. Он улетел из семьи, как птица, и свил себе новое гнездо. Но из нового гнезда он тоже улетел, или выпал, или его вытолкали, после чего он запил и потерял человеческий облик.

Такого вот, потерявшего облик, его подобрала Танька, отогрела, отмыла и сунула себе под юбку.

Под юбкой отец воскрес, взялся за диссертацию и получил Государственную премию. Президент страны вешал ему значок на лацкан пиджака. А мой отец растерянно улыбался и произнес благодарственную речь. Поблагодарил президента и свою жену Таньку.

Танька не выдержала бремени славы и охренела. А может, она всегда была такая. Я ведь не знаю.

Ее главная задача жизни – развести нас с отцом как можно шире – так, чтобы мы забыли лица друг друга.

Когда я звоню, она спрашивает:

– Зачем? Что ты хочешь?

– Отца хочу.

Но Танька не верит. Она подозревает, что я хочу его деньги, дачу или лауреатские возможности: больницу, путевку в санаторий.

Я понимаю, что через Таньку мне не пробиться.

– Как он себя чувствует? – спрашиваю.

– В соответствии с возрастом, – отвечает Танька.

Это значит, отцу не удалось перекусить проводок. Он вступил в третью фазу – старения.

– Врачи говорят, что у него ишемия, – сообщает Танька.

– А что это значит? – пугаюсь я.

– Сужение сосудов. Есть вероятность инфаркта.

– Может, я к нему зайду?

– Зачем?

– Повидаться.

– Зачем?

– Я его дочь вообще-то, – напоминаю я.

– И что?

Вот тут действительно нечего сказать.

Было время, когда Танька окучивала отца. Она старалась мне понравиться и связала в подарок шапочку и шарф. Подарила. Это был дружественный знак. Я, в свою очередь, отыскала среди своих ранних картин «Одуванчики» и отвезла в подарок. Я вообще очень люблю рисовать одуванчики – прозрачные сферы. Совершенство своего рода.